Ашот Шахназарян

                                         Полковник в отставке Шахназарян А.Е.

Записки  очевидца

                                                                                                                                             Память моя… Афганистан

                                                                                                                           (Из  жизни обычного советского офицера)

        Это повествование не о причинах и следствиях гражданской войны в Афганистане с участием ограниченного контингента советских войск. Об этой трагической странице в жизни двух стран до сих пор спорят и, на мой взгляд, никогда не придут к истине политологи различного уровня во всех странах мира, имеющих отношение к этой войне.  Нет, речь пойдет о реальных событиях, очевидцем которых стал ваш покорный слуга.  Может, кому то не понравится видение происходящего моими глазами, но надеюсь, что этот рассказ станет той ступенькой, встав на которую всколыхнутся в памяти участников тех, уже далеких событий, их собственные ощущения, в мирное время оказавшихся в центре полномасштабных боевых действий в далекой и жаркой стране.

                 Жизнь офицера в СССР, как и в любой армии мира, всегда полна неожиданными предложениями и перемещениями по военной службе. Конечно, всегда можно было найти причину и не поехать к новому месту службы,  обустраивая свое семейное гнездышко. Но тогда терялся смысл поступления молодого человека в военное училище. Ведь подавляющая масса молодых людей шла в военные учебные заведения для того, чтобы пополнить офицерский корпус Великой страны, выбрав одну из самых почетных профессий – Родину защищать.

Не знаю, повезло мне или по какой-то другой причине, но на моем пути становления как офицера, большей частью встречались люди честно и беззаветно выполняющие свой воинский Долг. Особое влияние на меня оказали командиры и начальники, с которыми мне посчастливилось проходить службу в самом начале моей военной карьеры.

Прежде всего, я благодарен полковнику Русину Николаю Алексеевичу, в 1970 году командиру 116 отдельного узла правительственной связи в п.г.т. Кодыма Одесской области. Этот невысокий, коренастый офицер никогда не повышал голоса на подчиненных, но ослушаться его было невозможно. В его словах чувствовалась такая внутренняя сила и убежденность, что ты понимал, если командир говорил, что надо сделать что-то, то надо не только сделать, а сделать еще и хорошо! В эти годы в войсках бил внедрен принцип наставничества опытных руководителей над молодыми офицерами, и я благодарен судьбе, что именно командир части стал моим наставником и примером руководителя большого воинского коллектива.

Полковнику Бакину Владимиру Ивановичу, в то время еще капитану, заместителю начальника политотдела этого же узла, прибывшему в часть из Военно-политической Академии им. В.И.Ленина. Который научил меня азам практической работы по воспитанию солдат и сержантов, дал понимание военной эстетики при оформлении наглядной агитации.

Подполковнику Сурикову Александру Николаевичу, начальнику политотдела 53 полка правительственной связи в Южной группе войск. Фронтовик, знающий цену человеческой жизни, спокойный и вдумчивый, он научил меня заботиться о солдате и внимательно относиться к нуждам подчиненных. Научил меня кропотливому анализу своей деятельности и устранению недостатков в работе.

Я благодарен многим другим старшим товарищам, которые, своим примером отношения к Делу, знанием жизни и терпением, из молодого, свободолюбивого и строптивого молодого человека в военной форме, буквально «сделали» настоящего офицера. И ко времени назначения меня на новое место службы в должность начальника политического отдела воинской части в Афганистане, за моей спиной были годы работы с людьми, давшими мне драгоценный опыт воспитательной работы в воинских коллективах. Благодаря этому опыту, мне удалось продолжить и умножить принципы и методы работы, заложенные моими предшественниками и после Афганистана пойти дальше по служебной лестнице.

Опустим подготовку к отъезду, сдачу дел и должности, прощание с частью, друзьями и сослуживцами в                  г. Уссурийске. Но именно тогда я впервые почувствовал, как что-то изменилось вокруг. Уже в гарнизонной поликлинике, где необходимо  было пройти медицинское освидетельствование, персонал и случайные свидетели, которым становилось известным, что меня направляют «в жаркие страны», смотрели на меня совсем другими глазами. Кто с повышенным вниманием, кто с усмешкой, но подавляющее большинство с интересом. И в их глазах читалось:

— А зачем ты едешь туда? Ты же мог отказаться! Хочешь быть лучшим?

Представляю, каково было бы их удивление, если бы они узнали, что в эту страну я поехал по собственному желанию. И потому, сначала  это повышенное внимание вызывало смущение, затем недоумение — ну почему они так? А потом стало вызывать раздражение. Мне хотелось скорее закончить формальности по сдаче дел и должности в полку и выехать в действующую Армию.

Перелет. . .

Большой белый лайнер начал снижение. Приятный голос стюардессы известил, что через несколько минут самолет прибывает в аэропорт города Ташкента. Меня охватывало все большее волнение, так как с этим городом было связано моё детство. В нем несколько лет жила наша семья: мой отец был начальником цикла училища МГБ, дислоцированного в этом городе. Там же в 1954 году меня отдали в первый класс семнадцатой, бывшей женской школы (с этого года девочки и мальчики снова стали учиться вместе). В памяти отрывками возникали виды городских улиц, особенно старого города со знаменитым восточным базаром… Строительство парка с водопадом на месте огромного пустыря на окраине города… Величавое здание завода шампанских вин… Старая крепость, переоборудованная в военные склады, на противоположном от нашего дома, берегу, протекающей в черте города реки Чирчик… Все это ожило в моей памяти. И мне очень хотелось увидеть новый Ташкент, восстановленный после страшного землетрясения в апреле 1966 года.

Из иллюминатора моему взгляду открылась картина приближающихся гор с очагами зелени и ровные квадраты полей, с какими-то сельскохозяйственными культурами. Но пока самолет зашел на посадку, пока прошли формальности в аэропорту, на город резко упали сумерки, и сразу наступила ночь, как бывает только на Юге страны.

В здании аэропорта меня ждал высокий стройный офицер Оперативной группы УПС КГБ в Среднеазиатском военном округе, капитан Вячеслав Давыдович (В начале девяностых уже полковник, командир строительной бригады ФАПСИ в Москве).  В первом часу ночи юркий зеленый УАЗик привез нас на пересыльный пункт военного аэродрома Тузель.

Зарегистрировавшись у дежурного по пересыльному пункту и получив «койко-место» для отдыха, мы отправились  искать указанное помещение. Пройдя по длинному и довольно темному коридору, мы попали в большую комнату с низким потолком, в которой двумя рядами, близко друг это к другу стояли полтора десятка коек заправленные синими одеялами.  Другой мебели в комнате не было. По сложившейся практике, на тузельской «пересылке» солдаты, сержанты и офицеры по несколько дней ждали очереди на самолет в Кабул. За это время им делались необходимые прививки и другие медицинские профилактические мероприятия. Я же «рвался» в часть и от перспективы пребывания в течение нескольких дней на «пересылке» мне стало немножечко грустно.

— А нельзя ли решить вопрос, чтобы я улетел уже сегодня утром? – спросил я Вячеслава.

Он, как будто ожидал этого вопроса, улыбнулся и сказал:

— Давайте попробуем.

Мы снова пошли темным коридором, и зашли в небольшое помещение, где на койках, почему-то не раздеваясь, спали несколько человек. Подойдя к одному из них, белокурому крепкому парню, Вячеслав разбудил его. Они поздоровались за руку и Давыдович сказал:

— Витя, посмотри на этого майора и запомни его. Утром ему надо улететь в Кабул.

Молодой человек  внимательно посмотрел на меня, кивнул и сказал:

— Будьте утром недалеко от стойки регистрации, я позову Вас.

Голова парня снова упала на подушку и, как мне показалось, он мгновенно заснул. Возвращаясь к моему «койко-месту», я думал о разговоре Давидовича с солдатиком, и в моей душе появилось опасение — запомнил ли меня в полумраке комнаты Витя, узнает ли в толпе военнослужащих, жаждущих улететь в Кабул?  У дверей комнаты мы с Вячеславом попрощались, и он уехал домой. Часы показывали второй час ночи.

Уже лежа без сна в постели, я мысленно «прокручивал» события последнего времени. Не верилось, что еще сутки назад я улетал с Дальнего Востока, где прошли семь с половиной лет нелегкой службы в 15 полку правительственной связи. Постепенно мысли переключились на утро.

— Удастся ли улететь сегодня? Как пройдет перелет? Как меня встретит афганская действительность, но самое главное —  как меня примут  в части?

С этими тревожными мыслями сон незаметно сморил меня, отдав мое тело в объятия крылатого старца Морфея…

***

Около шести часов утра второго июля 1984 года, мне удалось протиснуться в комнатку регистрации на рейсы в Кабул. Главным лицом за стойкой регистрации был белокурый ефрейтор, к которому ночью водил меня Давыдович. Народ нависал над стойкой. Каждый желал скорее оказаться в числе «счастливчиков» жаждущих попасть на войну, скорее испытать себя и судьбу, твердо веря, что именно с ним ничего плохого случиться не может. Только малая часть из них что-то слышала о «Грузе 200», а подавляющее большинство вообще не знало,  что это такое. Пройдет немного времени, и все эти люди на себе испытают все ужасы афганской войны, воочию став свидетелями отправки в Союз этого страшного груза.

В какой-то момент ефрейтор поднял голову от документов и внимательно посмотрел на толпившихся вокруг людей. Наши взгляды встретились. Я чуть заметно кивнул. Через несколько минут ефрейтор снова поднял глаза и сквозь гул голосов громко сказал:

— Товарищ майор, подойдите, пожалуйста!

Под неодобрительные возгласы стоявших военнослужащих, я протиснулся к стойке. Через три минуты, довольный, что удалось зарегистрироваться, я двигался в сторону небольшого помещения для прохождения таможенного досмотра, где постепенно собирались «счастливчики» попавшие на очередной рейс.

Естественно, кроме спиртного у пассажиров ничего запрещенного к перевозу не было. Вернее не самого спиртного, а его количества. Хотя на развешенных в помещении таможни плакатах крупным шрифтом было написано, сколько и каких спиртных напитков можно провозить через границу, на это мало кто обращал внимание, и «лишние» литры отбирались безжалостно. В смене, состоявшей сплошь из узбеков, я попал к единственному русскому таможеннику. Не знаю, чем были вызваны ко мне его симпатии, но  узнав, что я лечу в первый раз, таможенник, пожурив меня за лишний литр водки, поставил  на документах все необходимые печати, и я прошел на посадку.

Только в самолете, когда уже были запущены двигатели, я отчетливо осознал —  ВСЕ!

Жребий брошен, Рубикон перейден!

Назад пути нет!

Только вперед, в новую незнакомую и опасную жизнь. Но что может быть для мужчины достойнее, чем испытать себя опасностью, встав на «военную тропу», как пел известный советский бард.

Самолет набрал высоту, и в иллюминаторе появилась однообразная картина горных вершин Зеравшанского хребта покрытого вечными снегами. Старенький военно-транспортный АН-24, надрывно гудя моторами, приближался к главной горной системе Афганистана – Гиндукуш. Его вершины проплывали, казалось, в непосредственной близости под фюзеляжем самолета. Примерно через два часа полета, дрожащий от напряжения воздушный тихоход лег на крыло, и, делая круги над аэродромом, отстреливая при этом тепловые ракеты, стал медленно снижаться. Вскоре, пробежав недолго по взлетной полосе, самолет встал. Летчики заглушили двигатели. Наступила звенящая тревожная тишина. В салоне стала подниматься температура, но медленно открылась рампа, и, подхватив свою нехитрую кладь, мы поспешили на выжженную солнцем афганскую землю.

Горячий воздух обдал меня. Спина под форменным кителем стала мокрой. Я с интересом оглядел незнакомый пейзаж кабульского международного аэропорта. Но как-то не вязалось то, что было передо мной, со словом «международный»! Это слово всегда ассоциировалось с серебристыми лайнерами и разношерстной толпой ждущих своего рейса пассажиров; со множеством людей, говорящих на разных языках, коротающих время ожидания в многочисленных кафе, бистро, ресторанчиках и других заведениях быстрого питания. Нет, ничего подобного здесь не было. На летном поле стояли несколько военных самолетов с красными звездами на хвостах, да около десятка вертолетов. Звено боевых вертолетов Ми-24, в простонародье «Щука», барражировало по периметру аэропорта, обеспечивая безопасность взлета и посадки бортов.

Летное поле окружал хлипкий забор из колючей проволоки с редкими будками КПП и шлагбаумами. Рядом с забором, окруженное танками и БТРами, виднелось антенное поле узла связи, за которым начинался унылый пейзаж пыльного предгорья с редкими чахлыми деревцами. Какие-то строения, между которыми сновали смуглые люди в незнакомой военной форме. От двухэтажного центрального здания аэропорта уходила узкая лента шоссе к видневшейся  невдалеке окраине Кабула.

Но особое впечатление на меня произвел воздух! Да, именно воздух! Как мне показалось, и это чувство не покидало меня всю службу в Афганистане, воздух имел сложную структуру. Казалось бы, на высоте более 1800 метров над уровнем моря он должен быть свежим, чистым и прохладным. Но в воздухе явно чувствовалась примесь пыли, горячая вязкость и неуловимая опасность, исходящая от окружавших аэродром гор и строений у их подножья, вызывающая в глубине души смутную и необъяснимую тревогу. Потом это чувство пройдет, а зря! В условиях постоянной опасности у человека притупляется чувство самосохранения, и он начинает пренебрегать им, что приводит к беспечности. За это многие наши соотечественники заплатили своими жизнями. К сожалению, не миновала эта печальная участь и нашу часть.

   «Борт» на Ташкент

DSC01992

Среди немногочисленных встречающих прямо на летном поле людей я заметил знакомую коренастую фигуру подполковника в полевой форме одежды. Меня встречал Владимир Иванович Каленич, которого я приехал менять. Широко улыбаясь, он что-то крикнул мне, но в гуле голосов вокруг, я ничего не расслышал. Его радость можно было понять. Из-за того, что мой сын сдавал выпускные экзамены в школе, Володя Каленич несколько долгих «лишних» месяцев ждал своего «сменщика». Мы поздоровались, обнялись коротко, и пошли к машине.

Через несколько минут военный УАЗик несся по улицам Кабула. Ехать надо было через весь город, пересекая его с Северо-востока на Юго-запад (См. схему Кабула).

        План Кабула

 DSC01993

 Разговаривая с Каленичем, я с интересом наблюдал за жизнью фронтового города. Вдоль дороги тянулись одноэтажные глиняные здания с плоскими крышами. Под ветхими навесами, подпертыми высохшими тонкими и кривыми стволами каких-то деревьев, пятнами выделялись развешенные ткани неярких цветов — в основном, синих и голубых. Под навесами на низких стульчиках сидели мужчины неопределенного возраста, перед которыми стояли  подносы с виноградом и какими-то другими фруктами. Прямо на земле высились горки овощей.

Что это? – Спросил я у Каленича.

— Торгуют. – Ответил он. — Фруктами, тканями и всякой всячиной.

А напротив почти каждого дома, прямо на асфальте лежали ковры различных цветов и размеров, по которым ездили машины. Оказывается, чтобы домотканые ковры не были сильно жесткими, их расстилали на асфальте и машины «доводили» изделия до нужной кондиции.

Бросалось в глаза большое количество военных постов афганцев на дорогах города. И, вообще, на фоне разношерстной толпы в национальных одеждах выделялось много вооруженных людей в форме афганской армии.           И повсюду — на крышах, под навесами, на обочине — что-то делали множество босоногих, грязных мальчишек, с прямым и дерзким взглядом.

Постепенно шоссе расширилось. Дома стали выше. На перекрестках появились постовые в форме серого цвета, белых фуражках, белых ремнях с портупеей и белых перчатках. Жезлов у постовых не было, и они регулировали движение руками, проявляя при этом выдумку и сноровку. И водители их понимали!

Я старался запомнить каждую деталь жизни города, так непохожего на наши азиатские города.  Но вот шоссе стало шире, людей стало много меньше, а по сторонам появились красивые ровные заборы, за которыми буйно росла зелень, и виднелись крыши домов. Это был квартал посольств, аккредитованных в Афганистане. Слева появился высокий длинный забор и просторная проходная. За забором виднелись несколько пятиэтажных домов,  утопающих в зелени. Это было Посольство СССР! И если посольства других стран, охранялись силами царандоя (афганская народная милиция), то наше посольство охраняли советские пограничники, которые, как мне стало известно позже, на партийном учете состояли в политотделе нашей части.

                                                                        Пригород Кабула

 

DSC01994

                                                        

                                                               Одна из центральных улиц

DSC01996

УАЗик притормозил, водитель включил «поворотник», и машина съехала с асфальта. Проехав несколько сот метров по пыльной проселочной дороге, остановилась у шлагбаума, за которым виднелись славянские лица. Взгляду открылись низкие здания за проволочными заборами и чем-то занятые военнослужащие в советской форме, с широкополыми панамами на головах. Редкие деревца с чахлыми кронами, цветы на клумбах перед зданиями. Все живое томилось под жарким солнцем, ожидая вечерней прохлады. Но когда я поднял взгляд от нового и интересного для меня пейзажа, взору открылось величавое здание.

— Это Дворец Дар-уль-аман, или в просторечии, Дворец Амина, — перехватив мой взгляд, пояснил Владимир Иванович.

У меня возникло странное чувство. Дворец, стоявший на господствующей высоте, к которому вела круговая серпантинная дорога, больше был похож на крепость. Его массивные стены, казалось, были способны выдержать удары современной артиллерии. Вспомнились скудные сведения о том, как была взята эта неприступная крепость. Это потом, при встречах с бойцами отряда «Каскад» я узнал много трагических подробностей боя за Дворец. Боя, который стал примером детальной продуманности предстоящего захвата и выполнении боевой задачи, вошедшей в анналы мирового военного искусства.

Дворец Дар-уль-аман

                                                              DSC01997

 Резиденцию охранял полк жандармерии, два батальона пехоты, усиленные танками и около двухсот хорошо обученных, отлично вооруженных гвардейцев личной охраны Амина. На штурм же Дворца шли чуть более сорока человек спецподразделений КГБ «Гром» и «Зенит». По военной науке, не раз проверенной практикой, число наступающих должно в несколько раз превышать количество обороняющихся. Иначе атака обречена. Но наши спецгруппы опровергли эту теорию. Через 40 минут боя Дворец был взят!

По общему сигналу другие спецгруппы «Грома» и «Зенита» при поддержке десантников «Мусульманского» батальона атаковали еще несколько важнейших военных и административных объектов Кабула: здание генерального штаба афганских Вооруженных Сил, здание МВД (Царандой), штаб ВВС, почту и телеграф. Ими же был взорван «колодец» узла связи Кабула.

Дворец Амина отвлек меня ненадолго от мыслей о части. Но вот показалось небольшое здание КПП, солдатик в каске и бронежилете с автоматом на плече у ворот с красными звездами на каждой створке.  Увидев приближавшуюся машину, солдатик поспешно открыл ворота, с интересом заглядывая в окошко задней двери. Не терпелось увидеть, что за начальника привезли?…

Было одиннадцать часов дня, когда мы вошли в офицерское общежитие, представляющее одноэтажное щитовое здание у подножья высокой сопки, с парадным входом посредине и отдельным входом с торца. В здании из конца в конец шел коридор, по сторонам которого находились комнаты офицеров и прапорщиков.  Командование части жило в двух комнатах с торца. Слева жили начальник политотдела и начальник штаба, справа «зампотех» и начальник тыла.

Мы зашли в правую дверь. Каково же было мое удивление, когда я увидел аккуратно накрытый нехитрой снедью стол, сервированный с той особой спартанской элегантностью, с которой умеют накрывать только войсковые повара. Аккуратно нарезанное тонкими ломтиками сало красиво разложено на тарелке.  На краю стола, у стенки,  на деревянной подставочке обмотанная полотенцем алюминиевая кастрюля с жареной картошкой. Две головки очищенного и порезанного репчатого лука разложены на салфетке. В отдельной тарелке, посыпанная зеленью тушенка. Нарезанный треугольниками солдатский серый хлеб на тарелочке, накрыт белой салфеткой. На плитке пыхтел солдатский чайник.

На мой немой вопрос Владимир Иванович сказал:

— Подождем командира, он сейчас подойдет.

Из коридора послышались приближающиеся быстрые шаги. Дверь с треском отворилась, и на пороге появился Владимир Герасимович Мороз, начальник тыла части, которого я знал ранее, по совместной службе в Уссурийске.

— Привет, Ашот! – Улыбаясь сказал он, от чего над верхней губой смешно топорщились рыжие неухоженные усы. – Водку привез?

— Привез, — опешив, машинально ответил я.

— Доставай!  — коротко бросил Мороз.

Ничего не понимая, я достал бутылку и спросил:

— Ты что, сейчас пить будешь? Ведь еще рабочий день в разгаре!

— Володь, подожди командира, — вставил Каленич.

— Некогда! Дел много! – Огрызнулся Мороз, наливая добрую половину граненого стакана водки.

— Ну, с приездом! – сказал он и залпом выпил.

Зачерпнув воды из стоявшего в углу ведра с водой, он запил и выбежал из комнаты.

— До вечера! – услышали мы его хриплый                                                                                                                                                                                                

                                                             Владимир Герасимович Мороз

DSC01999

  Вскоре послышались неторопливые шаги. В комнату вошел подполковник Пузанков Владимир Алексеевич, командир 311 Краснознаменного, ордена Красной Звезды, отдельного батальона войск правительственной связи КГБ СССР. Был он невысок, худощав, с загоревшим лицом и неторопливыми движениями. Внимательные серые глаза изучающе смотрели на меня.

— Пузанков. – Представился он, пожимая мне руку.

За время службы нам не довелось встречаться ни и в войсках, ни на специальных  мероприятиях. И хотя перед отъездом я пытался навести справки о моем будущем командире, его характере, наклонностях, отношении к людям, к моему удивлению, все, к кому я обращался, как то очень скупо говорили о нем.

Командир сел и жестом пригласил нас за стол. Каленич разлил водку в граненые стаканы.

Я оказался в весьма щекотливом положении. Везде, где мне приходилось служить, и, судя по грозным «бумагам», периодически доводимых до офицеров и прапорщиков во всех частях и подразделениях войск, пьянство в рабочее время каралось со страшной силой! Именно политработники вместе с командирами и начальниками были организаторами борьбы с пьянством. А тут  получалось, что в разгар рабочего дня сам командир пригласил за стол!

– Не рановато ли? –  спросил я,  покосившись на стакан с водкой.

—  С приездом в нашу боевую часть, Ашот Ервандович! —  вместо ответа произнес командир.

За семнадцать лет службы в войсках я научился не делать скоропалительных выводов при «щекотливых» обстоятельствах. Так и в этом случае, я решил сначала присмотреться к порядкам в части.

После второй порции водки командир пространно говорил о том, что здесь боевая часть, что здесь экстремальные  условия, что воспринимать всё надо немножко не так, как в Союзе. Что не надо спешить с выводами и более того, выносить «сор из избы…»

Еще с пол часа Пузанков и Каленич вкратце ввели меня в общую военно-политическую обстановку в Афганистане, и командир ушел. Каленич отвел меня в комнату, которая была выделена под гостиницу, где меня уже ждала новая наглаженная полевая форма, аккуратно развешанная на стуле.

— Осваивайся, — сказал Каленич.  – В шестнадцать часов построение, и — на совещание к командиру в кабинет.

Оставшись один, я присел на кровать и только теперь понял, что очень устал от обилия впечатлений за последние двое суток. Но не терпелось примерить новую форму и познакомиться с частью.

Незадолго до назначенного времени я был готов к встрече с новым периодом моей жизни. Вскоре за мной зашел Каленич, и мы пошли к штабу, возле которого ежедневно проводилось построение офицеров и прапорщиков.          А делалось это потому, что после обеда, в самое пекло, когда все живое пряталось в редкую тень, зарывалось в песок, а военнослужащие изнывали от жары, в части была введена «сиеста» – трехчасовой послеобеденный сон для всего личного состава, за исключением, конечно, дежурных служб и суточного наряда.  А чтобы народ не расслаблялся после отдыха, проводилось построение, после которого все расходились по рабочим местам. Просто и мудро.

Офицеры и прапорщики лениво собирались к зданию управления части. Но вот начальник штаба объявил построение и через полминуты, стоящие отдельными группами люди стали строем. С правого фланга стояло командование части, далее офицеры управления, затем командиры подразделений с подчиненными. Я стоял поодаль. Справа появился командир части. Он подошел ко мне:

— Ну как первые часы в Афганистане?

— Пока нормально, — ответил я, пожав плечами.

— Пойдем, я представлю тебя офицерам и прапорщикам.

Начальник штаба подал необходимые команды и доложил, что офицеры и прапорщики построены.

— Товарищи! – Обратился командир к строю. – К нам в часть, в должность начальника политического отдела прибыл майор Шахназарян Ашот Ервандович. С сегодняшнего дня он является моим заместителем и прямым начальником всего личного состава. Прошу любить и жаловать. Командиры подразделений — ко мне на совещание, остальные — по рабочим местам! Разойдись!

— Разойдись! – повторил команду начальник штаба.

Строй распался. Большая часть потянулась по рабочим местам, а командиры подразделений пошли к входу в кабинет командира.

Чтобы читатель понимал передвижение военнослужащих, остановлюсь на расположении части. Надо сказать, что те люди, кто планировал ее расположение в Афганистане, подошли к этому вопросу серьезно и вдумчиво. Территория была расположена в достаточно защищенном естественными преградами месте, в лощине сопок, где практически с трех сторон территория части была прикрыта их склонами, и только со стороны ворот была видна долина и возвышавшийся над ней дворец Амина. В центре лощины был плац, а от него вверх по склонам были возведены необходимые для жизни и деятельности части постройки. Благодаря террасной организации строительства территория части выглядела весьма компактной.

                                                                          Штаб части

DSC02000

 Штаб части находился в конце склона самой высокой левой сопки, выходя окнами на плац. В правом торце здания было крыльцо с дверью в просторный кабинет командира. Перед крыльцом оборудована небольшая площадка, поросшая молодыми деревцами и редким кустарником. К этой площадке  и поднимались по лестнице участники  совещания.

Командование части зашло первыми. Через минуту в кабинет зашли командиры подразделений и все разместились по своим местам за столом. Я с интересом наблюдал за ходом совещания и манерой поведения его участников, приглядываясь к людям, с которыми мне предстояло работать в течение, как минимум, долгих двух лет.

Такие совещания проводились ежедневно. На них в течение получаса подводились итоги предыдущего дня и решались насущные вопросы                                                                                                                                                                                                            Наша часть

DSC02001

 После совещания я пошел в свой новый кабинет, принимать дела у своего предшественника. На ужин мы с ним не пошли, так как он поведал, что часов в восемь вечера идем в сауну, где и будет накрыт стол.

Около двадцати часов мы зашли к командиру и втроем пошли в сауну, где нас уже ждали начальник штаба Ястребов Александр Николаевич, заместитель командира по технической части Костенко Николай Ермолаевич и начальник тыла Мороз Владимир Герасимович.

— Ничего себе! – подумал я. – Какую роскошь позволил командир у себя в части.

Но потом я узнал, что в любом, мало мальском гарнизоне особой заботой и забавой командиров и начальников всех степеней была сауна. И каждый из них старался внести в оборудование бани такие элементы, которых нет у его соседа. Потому, большинство саун были вершиной технической мысли и произведением искусства, и служили предметом особой гордости командиров друг перед другом.

Не обошло это увлечение и нашу часть. В модуле, оборудованном для помывки личного состава, в сауну вел отдельный вход с улицы. Мы зашли в помещение с особым запахом горячего дерева и еле уловимым ароматом трав, оставшихся от прежних посещений. Особое место в сауне занимала довольно обширная «парилка». Вместо привычной печки, в углу, находился ствол танковой пушки, заваленный булыжниками в который подавался жар из мощной печи, стоявшей вне помещения. Для безопасности это горячее место было накрыто сеткой «рабицей». Четыре крупных полка вели наверх, в самое жаркое место, особенно, если плеснуть изрядно воды на раскаленные камни. Из парилки, через душевую, можно было попасть в помещение, облицованное голубым кафелем, где притягивал к себе небольшой, но достаточно глубокий бассейн с чистейшей прозрачной сине-голубой водой.

В уютной комнате отдыха был накрыт стол, за которым и разместилось все командование части во главе с командиром. При всей моей любви к сауне, в этот раз, все мое внимание было приковано не к самому действу, а к разговорам между людьми, прошедшими более половины срока службы в Афганистане, имеющими определенный боевой опыт и награжденными правительственными наградами. Я «открыв рот» внимал непринужденному разговору о боевых буднях. За несколько часов, проведенных в сауне, я много узнал о том, что меня ожидало и впервые после прибытия  в часть, я почувствовал некое возбуждение, похожее на воздействие адреналина, от того, что меня ожидало..

Стоит ли говорить, что после первого дня на новом месте службы, добравшись до койки, я мгновенно заснул.

Ровно в шесть часов утра, торжественные звуки Гимна Советского Союза разбудили часть. Через пять минут после подъема весь личный состав, во главе с командиром стояли на зарядке, которую проводил начальник физподготовки и спорта. После зарядки командование шло в бассейн. Вода в бассейне не подогревалась, а купались мы после зарядки круглый год. И вода, по мере наступления осени, а затем и зимы становилась все холоднее. Самая холодная вода, в которую мы прыгали зимой, было четыре градуса по Цельсию… Зато после таких процедур, первую половину дня чувствуешь себя довольно бодро. Да и на организм такое закаливание действовало весьма положительно…

Вторая по значимости задача, стоящая перед частью, после обеспечения правительственной связи командования 40-й Армии с высшим военно-политическим руководством Советского Союза, была задача материально-технического обеспечения. По мере необходимости, для завоза техники, запасных частей и строительных материалов, в город Хайратон, граничивший с СССР, направлялась колонна машин. Это была нелегкая и опасная задача. Потому к колоннам готовились тщательно и напряженно. Проводилась техническое обслуживание автомобилей идущих в колонну, ведь от этого зависела жизнь водителей и старших машин. Проводилась профилактика средств связи и другого оборудования, необходимого для жизни и деятельности военнослужащих в колонне. Но особое внимание отводилось подробному инструктажу военнослужащих, снаряжаемых в путь, проводимый накануне выезда. Вот в таком инструктаже я принял участие через неделю моей службы в части.

Проходил инструктаж в просторной ленинской комнате подразделения тропосферных станций. Командир сидел за столом перед личным составом, предоставляя слово для инструктажа должностным лицам. Старшим колонны был назначен подполковник Мороз Владимир Герасимович, имеющий немалый опыт вождения колонн. Офицер не робкого десятка, награжденный медалью «За боевые заслуги» и получивший ранение при нападении душманов на одну из колонн, которую он вел. Потому он первым инструктировал военнослужащих о порядке действий в ходе почти тысяча километрового марша от Кабула до Хайратона и обратно.

Начальник штаба подробно остановился на самых опасных участках пути и действиях личного состава в случае нападения душманов на колонну:

— Напоминаю, — говорил он, — «Духи» стараются подбить первую и последнюю машину. Если такое случится, забираете убитых и раненых, поврежденную машину сталкиваете с дороги и, не вступая в бой, на максимально возможной скорости покидаете место нападения. БТР прикрывает отход колонны.

— В случае нападения, — наставлял заместитель командира по технической части, — если не удастся покинуть место нападения, выскакиваете из машин и падаете за колеса со стороны, противоположной нападению. Отстреливаетесь до подхода подкрепления…

Но самым жестким был инструктаж врача части, майора Меркушенкова Алексея Сергеевича. Он не подбирал слова, а называл все своими именами, говоря о том, что может случиться при нападении на колонну и как в этом случае поступать. Он говорил и показывал, как надо оказывать помощь при ранениях в голову, живот, грудь и конечности. Да, это было жестко, но крайне необходимо.  В зале находились не только водители, не раз ходившие в колонну, но и новички, у которых эта поездка была первой. Какими напряженными и серьезными стали их лица! Представляю, что творилось в душах этих мальчишек, если даже у меня, взрослого человека, по коже шел холодок, когда я мысленно представлял то, о чем говорили участники инструктажа.

Ближе к концу мероприятия я почувствовал взгляд командира.

— Будешь говорить? – Спросил он глазами.

Я отрицательно покачал головой. Ну что я мог сказать этим людям, не раз смотревшим в глаза опасности?              А вещать с умным видом прописные истины перед бывалыми воинами, я считал недостойным.

В шесть часов утра личный состав колонны стоял в строю. Командование части давало последние напутствия. Но вот прозвучала команда начальника колонны – «По машинам!» и через несколько минут мимо командования, отдававшего честь военнослужащим, уходящим на выполнение боевой задачи, колонна пошла к выезду из части.            В головной машине ехал подполковник Мороз В.Г. Затем боевое охранение, в составе бронетранспортера, который шел вторым, а ближе к хвосту колонны — автомобиля ГАЗ-66 с закрепленным в кузове крупнокалиберным пулеметом «Утес», с двумя солдатиками в касках и бронежилетах. Замыкала колонну машина МТО, во главе с прапорщиком Тимофеевым, «ходившему», практически, в каждую колонну. Дело осложнялось тем, что машины были разношерстные. Преобладали старенькие автомобили ЗИЛ-130, которым было тяжело преодолевать горные дороги, и оттого скорость колонны была относительно мала по сравнению с колоннами состоящих сплошь из КАМАЗов, но таких машин у нас было всего две.

— Как сложатся обстоятельства? Пройдет ли весь путь гладко, без нападений со стороны врага? Вернутся ли все люди в полном составе? – Думал я, смотря вслед уходящим машинам. И очень надеялся, что именно так и будет.

— Когда я пойду в колонну, командир? – обратился я к Пузанкову.

— Не торопись, комиссар, успеешь еще. – Ответил он.

— Но, все-таки я настаиваю, что в следующую колонну пойду я!

— Пойдешь, пойдешь. – Сказал командир, направляясь к себе.

Но в следующую колонну он меня не пустил, мотивируя тем, что мне надо до конца войти в курс дел в части.

Зато в третью колону я был назначен. Старшим колонны опять был Мороз, что радовало меня. Как у сослуживца дальневосточника, я без стеснения мог спрашивать у него все, что меня могло интересовать.

Как и положено старму колонны, он ехал в первой машине. Я в середине, а замыкал колонну бессменный прапорщик Тимофеев на автомобиле МТО.

Медленно двигаясь по улицам, кишащим афганцами и хаотично снующими полуразвалившимися автомобилями почти всех марок мира, колонна прибыла в пункт выпуска советских колонн из Кабула. Здесь вновь проверялась экипировка военнослужащих, наличие и соответствие боевого охранения. Старшему выдавался маршрутный лист, в котором делались отметки на контрольных пунктах, расположенных по всей трассе на расстоянии 5 – 10 км друг от друга. Но вот формальности закончены, и около десяти часов колонна миновала КПП и вышла в путь.  Как новичка в колонне,  меня обуревали впечатления. До КПП ты словно дома, под охраной своих. За границей поста дорога уходит на север, и по обе стороны от нее — территория «духов». Сидя в кабине, в тяжелом бронежилете, зажав автомат между ног (обычное положение старшего автомобиля), поймал себя на том, что в голове вертелись слова из песни, услышанной накануне выезда:

…Мы не знаем, что там за поворотом.

Мы не знаем, что будет впереди.

Я глотаю пыль и обливаюсь потом,

Автомат прижав к своей груди…

 

Ох, уж эта афганская пыль!

Мельчайшая, мельче муки самого высокого помола, она неистребима и всепроникающа. Она поднимается за движущимся  БТРом или КАМАЗом на несколько десятков метров и медленно, лениво оседает обратно, часами зависая в воздухе. О том, что приближается транспортное средство, можно догадаться за несколько километров по пыльному столбу. Еще не видно, что это: БТР, БМП или грузовик, но отчетливо виден пыльный хвост, уходящий ввысь. Длинный, как у кометы. Когда колонна, выезжая на боевые действия, свернет с бетонки на грунтовую, все экипажи, кроме головного, вволю надышатся этой пылью, которая полетит прямо в лицо из под колес впереди идущих машин.  Лицо, руки, уши, волосы — все будет забито ей. И никогда ни на одном привале не удастся вам полностью отмыть эту въедливую пыль. Во-первых, она проникнет в мельчайшие поры, а во-вторых, воды у вас мало и вся она считана и учтена: сколько ее пить, сколько умыться, сколько для приготовления пищи, сколько в радиатор. Лишней воды у вас не будет до бани у себя в части. Только вернувшись, можно будет, встав под горячую струю душа, попытаться привести себя в человеческий вид. Только в части будет воды в достатке, в которую правда, на водокачке никогда не пожалеют положить невероятное количество хлорки.

С интересом и вниманием я наблюдал вокруг. Хотелось, как можно больше увидеть и запомнить весь  маршрут, так как был уверен, что вскоре сам поведу колону, и мне предстоит единолично быть в ответе за жизни и здоровье подчиненных. А смотреть было на что. По обочине трассы, валялись еще дымящиеся, прошитые очередями, искореженные взрывами остовы «наливников» (Накануне на колонну бензовозов было совершено нападение). Это вызывало тревогу. Я пытался мысленно восстановить события. Представить участь водителей, надеясь, что может «обошлось» и потерь не было. Невольно подумал, а что если?…. Но отогнал эти мысли и снова стал смотреть на дорогу.                 Вдоль шоссе, на расстоянии прямой видимости виднелись врытые в грунт выносные танковые посты. Опустевшие, разрушенные кишлаки подступали к шоссе. Изредка пройдет встречный, разукрашенный, как новогодняя елка, афганский грузовичок, загруженный доверху, с висевшими на нем как гроздья, где только возможно, людьми. Почему-то  здесь такие машины называли «Бурубухайками». Да встретится редкий всадник верхом на тщедушном ишачке. За ним две покорные пешие женские фигуры в чадрах. Кто они, куда идут? Кто знает? И в этой тревожной тишине, нарушаемой только надрывным ревом моторов, я смотрел на дорогу, тающую в дымке горизонта.

Самая желанная цель душманов – «наливники»                                                           «Бурубухайка»

DSC02002-2DSC02002

 

 

 

 

 

Во время обучения в военной Академии, при изучении предмета тылового обеспечения войск в боевых условиях, нам рассказывали о трубопроводных войсках. Здесь я воочию увидел такой полевой трубопровод. От самой границы Союза, до Кабула, а это около 500 км, и далее на юг, тянутся три нитки труб, и насосные подстанции качают по ним керосин и солярку. Душманы бьют трубопровод постоянно и эффективно, особенно, когда идут колонны, пытаясь поджечь зажигательными пулями фонтан под давлением в шесть атмосфер. При пулевой пробоине в землю уходит до ста литров керосина в минуту. Поэтому и выставлены вдоль всей дороги заставы, которые обслуживают трубопровод. Расстояние между ними позволяет быстро устранить последствия диверсий. Люди живут в землянках, вырытых в каменистом грунте, да в сарайчиках, сложенных из самодельного глиняного кирпича. В холодное время бойцы обогреваются «буржуйками». Электричества на малых заставах нет, правда, на крупных заставах стоят дизельные «движки». Питьевая вода привозная и потому каждая капля на вес золота. Зато почти на каждой «точке» есть баня, единственное разрешенное в армии неуставное развлечение. Вид таких застав создает впечатление, что все, что ни есть на заставах, добыто по случаю, стащено, или выклянчено. За исключением разве что оружия, рации, да железных кроватей в два ряда, заправленных только синими грубошерстными одеялами.

На некоторых заставах стоит БТР, да автомобиль с запасом труб. В бой, если на их глазах душманы громили нашу колонну, они, как правило, не вступали, иначе подвергались большой опасности быть уничтоженными в ближайшие ночи. Самым старшим на таких заставах — лейтенантам, командирам взводов, — как правило, двадцать три. «Я жить-то не умею, не то, что воевать», — эти слова из популярной здесь песни как раз про них. Мальчишки —   мальчишками и командуют. Горы вокруг, и только. Лысые, чужие горы, да чужие холодные звезды, да шелест керосина по трубам. За годы войны в Афганистане были развернуты более 1200 километров полевых магистральных трубопроводов, по которым было подано 5,4 миллиона тонн горючего, что составило 80 процентов от общего объема подвоза. Даже не знаю, где тяжелее для воинов эта «странная война» — в боевых подразделениях, или на этих вот «точках», разбросанных вдоль трасс.

                               Восстановленная нитка трубопровода после повреждения

DSC02003


***

Первый отрезок пути Кабул – Баграм – Чарикар – Джабаль-Уссарадж (около 80 км) мы должны были пройти до двух часов дня. Так сложилось, что по одним и тем же дорогам Афганистана до середины дня ездили советские войска да подразделения афганской армии. Рано утром дорожно-комендантская служба, во взаимодействии с приданными подразделениями 108 и 201 мотострелковых дивизий, обеспечивала проход наших колонн, выставляя танки и БТРы охраны. Как правило, боевая техника ставилась в заранее подготовленные углубления, где над поверхностью виднелись только башни. В случае нападения на колонну они должны были ввязаться в бой и либо уничтожить нападавших, либо обратить их в бегство. Однако на деле все было не так гладко, как предписывалось. За то короткое время, необходимое для того, чтобы разобраться в обстановке, выбрать маршрут движения, выдвинуться и вступить в бой, душманы успевали нанести колонне значительный ущерб. Засады они устраивались в местах, выгодных для нападения и в то же время, трудно досягаемых для наших танков. Но в любом случае, охрана дороги не давала душманам действовать свободно и безнаказанно, так как всегда к подвергнувшейся нападению колонне, подходила помощь, вплоть до прилета «вертушек». Да и как-то спокойнее было на душе, когда из окна автомобиля были видны наши танки и бронетранспортеры.

До пресловутых четырнадцати часов все наши колонны должны были пройти запланированную часть пути.           С этого часа боевое охранение дороги снималось и уходило в места постоянной дислокации. Тогда по дороге двигались афганцы. Что за машины? Кому они принадлежали? То ли это были мирные люди, то ли душманы мы не знали. Но порою, основываясь на разведданных, наши спецподразделения громили колонны и скопления бандформирований, используя при этом тяжелую артиллерию и системы залпового огня, чему я неоднократно был свидетелем, будучи в колоннах.

В тринадцать часов мы прибыли в пункт сбора колонн, расположенной у подножья горы. На противоположной стороне трассы, начиналась «зеленка» окраин города Джабаль-Уссарадж. Выбрали место, поставили машины и развернули радиостанцию для доклада командиру. Мы знали, что в части все без исключения, волнуются о судьбе колонны, и  только после доклада о приходе в промежуточный пункт без потерь, все успокаивались до следующего дня.

Да, все в части невольно думали о своих товарищах, выполняющих боевую задачу, преодолевая трудные и опасные километры. Вспоминаю случай, когда после полугода службы в части, мы сидели с командиром в его кабинете, говоря о колонне, которую вел Мороз. Раздался звонок телефона армейской связи, и оперативный дежурный Армии сообщил нам, что наша колонна подверглась нападению моджахедов. Подробностей он не знал и сказал, что как только появятся какие-то сведения, сразу поставит нас в известность.

У меня похолодело в груди! Что с людьми? Где это произошло? Есть ли потери? Все это пронеслось в голове. Прошло несколько томительных часов ожидания. Но вот ожила рация связи с колонной! Подполковник Мороз доложил обстановку:

— Техника исправна и готова к движению. Груз цел. Убитых нет. Ранены трое: Прапорщик Николай Самойленко в руку. Тяжело ранен майор Алексей Меркушенков, в живот. И подполковник Мороз, в плечо. Меркушенкова забрал вертолет для доставки его в Центральный военный госпиталь.

На душе отлегло. Главное – все живы. Огорчало, что неизвестна судьба Меркушенкова. Сделали ему операцию? В каком он состоянии?

Утром я уехал в госпиталь, где посетил раненого. Хирурги госпиталя провели сложнейшую многочасовую операцию и решили не извлекать две пули, засевшие в позвоночнике, чудом не задевшие позвоночный канал и не повредившие спинной мозг.

Алексей лежал на совершенно ровной жесткой кровати и был неестественно бледен. Но был в сознании, и мы недолго говорили с ним. Было видно, что его как доктора, который понимает всю сложность своего состояния, волнуют последствия ранения и операции.

Забегая вперед, следует сказать, что филигранно проведенная армейскими хирургами операция, позволила Меркушенкову не только встать на ноги, но и продолжить службу врачом в Орловском Высшем командном училище связи КГБ.

Однако вернемся к моей первой колонне. Утром мы выдвинулась в путь. Солнце припекало все жарче, но перед выездом, все готовили теплую одежду, и не зря! С каждым витком серпантина воздух становился свежее. Вскоре в кабинах стали закрываться окна, а люди, сидевшие на броне БТРа, надели бушлаты. На склонах гор и на обочинах появился снег.

                                                                    Дорога на «Саланг»

DSC02004

 Наконец-то перевал Саланг. Недалеко от въезда солдатик из подразделения обеспечения проезда, подает по два гапкалиптовых патрона к противогазам, мы быстро производим замену наших фильтров и из морозного облака медленно вкатываемся в длинный, бесконечно длинный тоннель. Редкие лампочки на потолке тоннеля не освещают, а только подчеркивают дымный сумрак, сизый от выхлопных газов. Свет фар освещает красные огни бортов, впереди идущих машин.

                                                                        Вход в тоннель Саланг

DSC02005 

 Во время Афганской войны в тоннеле «Саланг» произошли два случая массовой гибели советских военнослужащих: 23 февраля 1980 года в результате ДТП в тоннеле советская колонна остановилась. От долгого пребывания в заполненном выхлопными газами тоннеле и отсутствия специальных патронов для противогазов против угарного газа, задохнулись шестнадцать военнослужащих. Другая еще более масштабная трагедия произошла 3 ноября 1982 года, когда в результате возникшей вне тоннеля пробки, в самом тоннеле погибло более 176 человек. Потому, наряду с другими мерами обеспечения безопасности, был создан график движения колонн через Саланг: если раньше колонны по тоннелю двигались в двух направлениях, то теперь, четыре дня колонны идут  с севра на юг, три дня  – с юга на север.

Но вот засветилось впереди светлое пятно, и мы выезжаем уже по другую сторону тоннеля. Очередной опасный участок позади, теперь — вниз, к зеленой долине, где лежит город Пули-Хумри. Мы отдаем фильтры и снова крутые повороты серпантина, да скрип тормозов. И не дай Бог, если нога водителя соскользнет с педали. Тяжелую разгоняющуюся машину трудно будет вывести на дорогу, как произошло с одной из машин в колонне, которую вел подполковник Сысоев Анатолий Егорович, сменивший Николая Костенко. Машина упала с высокого склона и три наших сослуживца получили ранения различной степени тяжести. Именно для предотвращения таких случаев были предусмотрены автомобильные «ловушки» — ответвление от дороги с уклоном вверх. Но чтобы попасть в нее, водителю, молодому человеку, совсем мальчишке, нельзя было терять самообладание и крепко держаться за руль, направляя машину в «ловушку», что не всегда получалось у молодых солдат.

По мере спуска, становилось все теплее и снова мы ехали по раскаленной дороге, приближаясь к городу Пули-Хумри с большим военным гарнизоном советских войск. На одной из вершин гор, окружавших Пули-Хумри, стоял ретрансляционный пункт группы тропосферных станций нашей части. На обратном пути в Кабул, мы с Володей Морозом посетим точку, а сейчас было много дел. Надо было взять несколько КАМАЗов в автомобильном батальоне  тыла Армии. Командовал батальоном майор Слободяник Александр Иванович, друг Мороза еще по академии тыла (Вскоре Слободяник был назначен заместителем начальника штаба тыла 40-й Армии). Он частенько выручал нас, выделяя машины, в результате чего мы привозили максимально необходимое количество материальных средств.

Утром, пополненная КАМАЗами, колонна двинулась в путь до следующего населенного пункта — Мазари-Шариф. За окном кабины снова проплывали полуразрушенные селения, редкие поля с работавшими на них крестьянами,  да горы вокруг. Но вот колонна втянулась в ущелье Карамколь. Наши солдаты называли это место почему-то, «Ущелье слез». При виде нависавших над дорогой скал, на душе становилось очень неуютно и тревожно. Невольно взгляд тянулся ввысь, пытаясь на скалах разглядеть опасность… Но все прошло спокойно, и через несколько часов в дымке показался крупный населенный пункт: это был Мазари-Шариф!

                                                                              Ущелье Карамколь

                                 DSC02006

 Минут через сорок колонна встала в месте сбора колонн недалеко от города, и по радиостанции Мороз доложил командиру о завершении очередного этапа на пути в Хайратон.

Пункт сбора колонн

DSC02007

 Утром следующего дня колонна выдвинулась на последний, семидесятикилометровый участок пути: Мазари-Шариф – Хайратон. Настроение было приподнятое, так как, во-первых, это был последний участок перед конечным пунктом, где мы должны были получить материальные ценности. Во-вторых, это был относительно безопасный этап пути, проходящий по пустыне, через которую пролегла прямая нитка шоссе и скрытно подойти к колоннам, было невозможно.  Да и сила ударов советских пограничных мотоманевренных групп не давали душманам действовать так нагло, как в горах. И, в-третьих, предстоял трехдневный отдых от невероятного напряжения, испытанного всеми без исключения участниками колонны.

Вправо и влево от шоссе лежала безжизненная, выжженная солнцем пустыня. Ровная, как стол, покрытая только частыми кустиками верблюжьей колючки и норами, как говорили ветераны — сусликов. Правда, я ни разу не видел, чтобы они вылезали из норок. Видно за годы войны у зверьков выработался стойкий рефлекс: при появлении колонн «Шурави», не только не вылезать из норок, а наоборот, зарываться в них как можно глубже. В кюветах, по обе стороны шоссе ржавели остовы боевой техники и автомобилей. Словом, унылый монотонный «марсианский» пейзаж: ровная местность вокруг, много песка, много верблюжьей колючки, три тонкие «нитки» трубопровода вдоль дороги с левой руки и бесконечная вереница столбов с проводами с правой. И надписи на русском языке «По изоляторам не стрелять!» Я сначала удивился надписи, но потом все встало на свои места. Оказывается, после напряженного и опасного пути в горах, солдаты расслаблялись и, на радостях, начинали «палить» вокруг во все, что попало. Ах, какие молодцы осторожные суслики!

***

Разместив личный состав и технику, подполковник Мороз поставил задачу офицерам и прапорщикам на получение оборудования, запчастей и строительных материалов на ближайшие двое суток, так как сам с небольшой группой офицеров и прапорщиков выезжал в Союз, в приграничный город Термез Узбекской ССР.

Пройдя Мост Дружбы через реку Амударья, мы пересекли границу и оказались на родной Земле! Настроение  было приподнятое, казалось, что даже машины легче покатились по мирной дороге родной страны. Удивляло то, что двести метров границы по реке разделяли два таких разных мира! Нет, жара была такая же, под пятьдесят на солнышке, но вместо унылого пейзажа Хайратона, с огромным количеством складов и горячего песка под ногами, мы попали в Рай! Вдоль дороги росли большие деревья, а попадавшиеся все чаще и чаще дома, утопали в зелени. У людей, как мне показалось, были другие лица – спокойные и улыбчивые, вместо угрюмых лиц афганцев.

Сидя в кабине КАМАЗа мы переговаривались с Морозом, обмениваясь впечатлениями по привычке внимательно смотря на дорогу. Справа на обочине мы увидели милицейский мотоцикл и фигуру человека в синей форме, с жезлом в руке, недвусмысленно показывающего, что нам надо остановиться. Старший лейтенант милиции оказался крупным, около двух метров ростом и оттого, наверное, уверенным в себе стражем порядка. Он неторопливо подошел к двери водителя, взял протянутые документы и несколько минут внимательно изучал их. Затем отдал документы обратно водителю и приказал следовать за ним.

— А в чем дело? – с поднимающимся раздражением в голосе спросил Мороз. – Мы едем с той стороны и нам надо по делам. Разве мы что-то нарушили?

Но страж порядка уже садился на мотоцикл, прогнувшийся по его грузным телом, и медленно поехал, поджидая, когда тронутся машины. Это странная колонна из двух КАМАЗов и милицейского мотоцикла впереди ехала недолго. Вскоре свернули на боковую улицу и встали у большого добротного дома, где через густую зелень деревьев и виноградника на специальных ажурных сооружениях, виднелась крыша с ТV-антенной. Сидя в кабине, мы ждали развития событий, не понимая, зачем нас привели сюда, в этот явно частный сектор, где не могло быть никакого милицейского учреждения.

Могучий старший лейтенант медленно слез с мотоцикла и не спеша подошел к машине. Мы с Морозом вылезли из кабины. Подойдя к нам, старший лейтенант представился (к сожалению, не помню его имени) каждому из нас пожал руки и сказал:

— С огромным уважениям к людям с той стороны! Приглашаю вас к себе в дом, на плов!

Мы, было, начали отказываться, но гостеприимство этого большого узбека было настолько искренним, что нам не захотелось огорчать гостеприимного человека, да и захотелось уже домашней пищи. Конечно же, мы  согласились.

Через калитку в высоком заборе мы попали в большой двор, где вместо неба над головой свисали гроздья винограда. Полукругом, рядом с домом главы семейства, стояло еще несколько домов поменьше. В них жили три его сына с женами и детьми. С появлением хозяина с гостями, двор пришел в движение. Суетились женщины, сновали дети, и у каждого была своя задача. Не успели мы подойти к середине двора, как там появился стулья, большой стол, какая-то снедь на нем, и конечно, горячие узбекские лепешки. Пока мы размещались за столом, снующие женщины заставили каждый сантиметр скатерти настоящей узбекской пищей, а посередине стола, стоял внушительный казан с ароматным пловом.

Разошлись мы уже поздним вечером. Как же, оказывается, был необходим этот наш «арест» большим и добрым человеком! Как постепенно мы внутренне расслабились после пятисот километров опасной дороги! Приехав на пересылку, откуда входили в Афганистан основные силы Армии, мы, уставшие от дороги и полные впечатлений, добравшись до коек, заснули, не донеся головы до подушки…

Еще два раза, переходя границу в колоннах, мы позволяли «арестовывать» себя старшим лейтенантом ГАИ города Термеза. Но когда я уже сам был назначен старшим колонны и проезжая в Термезе место, где всегда стоял наш старый знакомый, не увидел крупной фигуры нашего Друга. Вместо него на посту был молоденький лейтенант, от которого я узнал, что наш Друг, большой и добрый Человек, умер от инфаркта.

Настроение испортилось.

— Какая хрупкая  жизнь у человека! – думал я. — Как надо дорожить теми встречами, которые дарит нам судьба! Ведь никто не знает, что будет с нами завтра…

Не буду останавливаться подробно на обратной дороге от Хайратона до Пули-Хумри. Но на этот раз, как мы и обещали начальнику ретрансляционного тропосферного пункта, приехали на точку, встретились с личным составом и провели несколько других мероприятий. Начальник пункта пригласил нас на ужин и в баню. Что и говорить, после трудного, напряженного дня, хорошо пропарившись,  мы с Володей быстро заснули.

Посреди ночи я внезапно проснулся. Посмотрел на часы, было без четверти два. Попытался заснуть снова, но вместо этого, сон стал уходить куда-то. Почему-то было очень тревожно на душе.

— Ты не спишь, Володя? – спросил я, услышав, как ворочается и вздыхает Мороз.

— Та проснулся чего-то и не спится! – ответил он.

Мы поговорили о чем-то незначительном и замолчали, каждый занятый своими мыслями. Заснул я уже с рассветом.

И снова дорога на Саланг, но уже в обратную сторону. Тоннель прошли без эксцессов. До города Джабаль-Уссарадж оставалось полтора десятка километров. Я смотрел по сторонам, и вдруг стал осознавать, что не видно крестьян, которые в это время всегда трудились на полях.

Это была плохая примета! Значит, жди засады!

В груди поднималась тревога. Я посмотрел на водителя. Саша не раз был в колоннах и знал приметы лучше меня.

— Щас будут стрелять! – Вмиг посиневшими губами промолвил он.

И в этот же момент впереди колонны послышалась беспорядочная стрельба и взрывы гранат.

Колонна приостановилась, замерла на несколько минут, но затем медленно двинулась вперед. Стрельба становилась  громче. Колонна двигалась какими-то рывками, как «гармошка», то растягиваясь, то снова сжимаясь. Впереди был правый поворот, и когда моя машина завернула в него, перед глазами появилась картина, которая допускалась в сознании и им же, этим сознанием, отвергалась!

Одна из ниток трубопровода с левой стороны дороги была пробита. Из нее высоко бил фонтан солярки, падая на шоссе. Возле пробоины в трубе, уткнувшись разбитой, искореженной кабиной в кювет, дымился «наливник» встречной колонны. За ним, прижавшись к обочине, стояли остальные машины, из-под колес которых отстреливались водители и старшие машин. Справа, метрах в пятидесяти от дороги тянулись сопки, и между двумя из них, на возвышенности была устроена засада, которая вела интенсивный обстрел колонны «наливников».

Треть нашей колонны проскочила место обстрела, но почему-то стала двигаться все медленнее и встала. Часть колонны вместе с БТРом оказались против засады, невольно прикрывая встречную колонну бензовозов. Действуя строго по инструкции, наши люди залегли под колесами. Я тоже выскочил из кабины, лег за колесом, дослал патрон в патронник и вдруг понимаю, что сумка с тремя запасными «рожками» осталась в кабине. Сумка на ремне вешалась через плечо и сильно мешала в дороге, потому я снял ее и положил между собой и водителем.

Пули цокали об асфальт и, рикошетя, улетали куда-то. Душманы, все-таки пытались достать  «наливники» между вдруг возникшей преграды из встречной колонны. Мы были для них неинтересны. Им нужен был страшный фейерверк из горящих бензовозов, пламя от которых накрыло бы и нашу колонну.

Меня же терзала совсем другая проблема!

— Что подумают подчиненные?! – Билось у меня в мозгу. – Надо срочно взять сумку из кабины. Еще подумают, что я струсил.

Внутренне собравшись, я медленно встал, представил мысленно, что я должен сделать и быстрым шагом обошел нос машины. Открыл дверь, взял злополучный патронташ и пошел обратно, стараясь не побежать. Ноги вдруг стали ватными.

— Не дай Бог, в спину, когда уже осталось два шага… — Билось в сознании.

Но обошлось! Через секунду, я буквально рухнул за колесо и огляделся. Несколько пар глаз смотрели на меня, как мне показалось, с одобрением. Мой водитель, лежавший рядом, протянул руку и крепко пожал мою. Это только потом я понял, что оставленный патронташ сыграл мне хорошую службу. Сам того не ведая, в глазах подчиненных я совершил поступок, слух о котором распространился среди личного состава части и вызвал у них уважение. Почти физически я чувствовал, что меня приняли за «своего», проверенного при обстреле колонны офицера.

Было около часа дня, когда все увидели, как под машинами с вещевым мешком проползал наш старшина  и, раздавая хлеб и консервы, приговаривал:

— Война войной, а обед по распорядку!

Эта сцена вызвала улыбки на лицах солдат, и немного сняло напряжение. Но послышался приближающийся мощный гул танковых двигателей. Со стороны колонны «наливников», по полю к месту засады шел танк. Прозвучал первый выстрел. Второй…  Через несколько минут все было кончено.

Люди вставали, отряхивали обмундирование и шли к кабинам своих машин.

— Доложить о наличии личного состава! – передавалось по колонне.

К счастью, из военнослужащих нашей части никого не задело вообще. Только легко был ранен в руку водитель из приданого нам КАМАЗа. Однако, не обошлось без потерь. В нашей колонне был убит прапорщик, который подсел к нам в Пули-Хумри, направляясь до Кабула. Видно не в тот час он решил ехать по делам. Как стало известно позже, погибли несколько человек и в колонне «наливников». Похоронная команда заберет тела, а мы, огорченные потерями, но радостные от того, что на этот раз для нас все обошлось, двинулись дальше.

Сидя в кабине и снова внимательно смотря по сторонам, я мысленно прокручивал недавние события, и только удаляясь все дальше от места нападения на колонну, осознавал, какой опасности мы подвергались, и что в этот раз фортуна была на нашей стороне. Думаю, что у многих моих сослуживцев вертелись в головах такие же мысли.

Около пятнадцати часов следующего дня, под бравурную музыку военного марша, колонна въехала в часть. Объявили построение. Подполковник Мороз, еще не успевший сменить окровавленную в районе плеча гимнастерку,  доложил командиру о завершении марша, и что среди личного состава потерь нет. Все свободные от службы  военнослужащие окружили вернувшихся с трудной боевой задачи сослуживцев. Обнимались. Жали руки и веселились.

— Ну, с боевым крещением, комиссар! – Пожимая мне руку, сказал командир. – Надо же, с первой колонны и во все тяжкие…

Командование прошло в кабинет к командиру. На столе стояла бутылка водки, нарезанное сало и хлеб. Костенко разлил водку по стаканам.

— С благополучным возвращением! – поднял тост командир. — Вечером жду всех в бане.

Так я получил боевое крещение.

Надо сказать, что впоследствии, когда мне не один раз приходилось водить колону, я изменил тактику вождения. Суть ее заключалась в том, что я не ждал очереди, выходя в путь вместе со всеми. Мои колонны выходили рано утром, еще до выставления боевого охранения дорожно-комендантской службой. Душманы в это время еще совершали «намаз» и не предполагали, что какой-то сумасшедший, поведет колонну до выставления охранения.  Примерно к десяти часам утра, когда с места ночевки еще выходили последние колонны, мы уже развертывали радиостанцию для доклада командиру об очередном благополучном переходе участка пути.

— Привет, летун! – Приветствовал меня командир, когда я первый раз доложил ему что мы уже в очередном пункте назначения.

Впоследствии, указанием командира части предписывалось, чтобы колонны выходили как можно раньше, но строго воспрещалось выходить до выставления боевого охранения.

Что ж, я был согласен с этим. Чем Черт не шутит, когда Бог спит! А вдруг на дороге оказались бы душманы! Конечно, спустя время, я признался себе, что мои совсем уж ранние выезды, все-таки, несли в себе определенную опасность.

Запомнилась моя первая самостоятельная колонна. Так получилось, что в день выхода колонны наш БТР вышел из строя. Найти свободную «броню» в штабе Армии не удалось. Поставив машину с пулеметом «Утес» на место выбывшего БТР, мы выехали из части, надеясь раздобыть «броню» на пункте выпуска колонн из Кабула. Приехав на место, я обратился к начальнику пункта с просьбой выделить нам БТР охраны. Но ни одной свободной «брони» не оказалось.

— Что делать? – мучительно думал я. — Не возвращаться же обратно и потом снова в путь! Это плохая примета!

Я снова пошел к начальнику пункта и попросил его присоединить нашу колонну к другой, с хорошим боевым охранением и выпустить нас, одной совместной колонной.  Хорошо, что мы с начальником пункта были уже знакомы (не раз крепили дружбу за «рюмкой чая»). Потому он к моей просьбе отнесся с пониманием, и мы стали ждать. Вдруг послышался рев моторов. Через пункт выпуска проходила танковая рота. Головная машина встала у шлагбаума.  Мы подошли к командиру роты. Узнав, что рота идет почти до Джабаль-Уссараджа, начальник пункта попросил ротного взять нас с собой.

— Мы будем ехать быстро! – Сказал ротный. – Если будут поспевать за нами, то пусть едут.

— Конечно,  будем поспевать! – горячо заверил я ротного, думая с опаской, а выдержат ли наши тихоходы высокий темп марша.

Я пожал руку начальнику пункта, и наша колонна вышла вслед за танковой ротой.

Как спокойно я себя чувствовал! Как пела душа, что удалось так «хорошо устроиться»! Я уже продумывал второй этап пути – подъема на Саланг. Настроение было прекрасное! Ничего не предвещало осложнений.

Вдалеке показалась «зеленка», сквозь которую шла дорога на Баграм. Не доезжая около двух километров до «зеленки», танковая колонна остановилась. Мы встали за ней. Я пошел к головному танку, узнать у ротного причину остановки. Он шел мне навстречу.

— Извини, майор! – сказал ротный. – Я получил приказ изменить маршрут и выдвигаюсь в  Ущелье Лаландар. Там идет бой с крупными силами «душманов».

Я потерял дар речи. Ротный, тем временем, пожал мне руку. Пожелал доброго пути и заспешил к своей машине.

Ах, как я пожалел, что вышел в путь без своего охранения! Но что можно было сделать? Не возвращаться же назад! Ведь больше трети пути было пройдено. Да и движение назад было так же опасно. Осталось двигаться только вперед!

По рации я соединился с прапорщиком Тимофеевым и поведал о резком изменении условий безопасности движения. Личный состав я не строил и не призывал быть начеку. Все и так были предельно сосредоточены и, думаю, поняли ситуацию, когда танковая рота свернула с шоссе и в клубах пыли понеслась на задание, а мы продолжили путь в одиночестве.

Дорога пошла по «зеленке». К шоссе все ближе подходили низкорослые деревья и густые кустарники. Впереди был поворот. Сердце екнуло, когда за поворотом я увидел небольшую группу афганцев с лопатами и кирками. Грейдер, почему-то стоявший поперек дороги и преграждавший нам путь. Полицейский, размахивающий руками, кричащий что-то водителю грейдера. На шоссе велись какие-то ремонтные работы. Нервы напряглись до предела.

Упершись в грейдер, колонна встала.

— Чего стоим, Ашот Ервандович? – Прокричал по рации Тимофеев. – Здесь стоять нельзя! Ехать надо!

— Некуда ехать! Трактор поперек дороги!

Пристально всматриваясь в окружающую «зеленку» я судорожно думал, что же делать? То ли давать команду залечь под колеса? То ли еще подождать несколько секунд?

Но размахивающий руками и кричащий полицейский, все-таки добился от водителя того, что хотел. Трактор медленно съехал на обочину. Путь был открыт!

— Вперед! – крикнул я водителю и в рацию.

Колонна медленно двинулась.

Я с тревогой смотрел по сторонам. Нет, страха не было. Был огромный груз ответственности за жизнь людей, которых я вел.  И это чувство вызвало почти физическое ощущение движение колонны у меня за спиной! Я «ощущал» каждый изгиб дороги и движение машин. Как змея, которая двигаясь, чувствует каждую клеточку своего тела, так и я ощущал каждый изгиб колонны…

Впереди показались глиняные строения пригорода  Баграма, и мы въехали в город. Напряжение немного спало.

Я вновь и вновь корил себя за то, что желание самостоятельно выполнить задачу, затмило мой разум и притупило чувство ответственности за людей, которые верили в меня и надеялись, что я все делаю правильно. Что ж, оставалось только уповать на везение и веру, что все будет в порядке…

Нам повезло! Мы прошли этот напряженный для меня этап пути. Именно тогда у меня стал формироваться план движения колонны с минимальным боевым охранением: пройти дорогу максимально рано, практически до выхода первых советских колонн на трассу. Судя по итогам марша и реакции командира, этот расчет оказался правильным!

 

Командование части

Боевая готовность части и моральный климат в ней напрямую зависит от дружной и слаженной работы командира и его заместителей. Это прописная истина. Но в боевой обстановке значение ее увеличивается многократно. Наверное, от того, что никто из руководящего звена офицеров не ехал в Афганистан без его личного согласия, руководство части представляли смелые и достойные люди, специалисты в своем деле. Но каждый из заместителей,  имел за спиной годы службы, каждый со сложившимся характером, взглядами на жизнь и службу. В этой ситуации главная задача командира была в том, чтобы за короткое время создать дружное ядро дополняющих друг друга руководителей части.

На мой взгляд, более всех, это удалось сделать именно полковнику Пузанкову. Особенно, когда заменились: начальник штаба части (вместо подполковника Ястребова А.Н. приехал майор Обухов Александр Степанович). Зампотех части (вместо подполковника Костенко Н.Е. приехал подполковник Сысоев Анатолий Егорович), а подполковника   Мороза В.Г. сменил майор Бацунов Николай Афанасьевич. Нет, я совершенно не умоляю заслуг заместителей командира, которые были до них и которые будут после, но этот состав был наиболее дружен и действенен. Именно при них резко снизилось количество происшествий и небоевых потерь в части. В этом была огромная заслуга командира Владимира Алексеевича Пузанкова.

Он сумел «поймать» волну, когда вновь прибывшие офицеры еще плохо ориентировались в обстановке, а желание сделать все с наибольшей пользой было огромным. Ненавязчиво, без поучений, командир подсказывал, что и как надо делать. Кроме того, он никогда не сковывал инициативу своих заместителей, давая им полную самостоятельность, но четко контролируя при этом их деятельность. Это дало положительные результаты. Будучи профессионалами в своей деятельности, каждый из замов быстро адаптировался и начинал работать в полную силу. Но самой главной заслугой командира с этим составом своих заместителей состояла в том, что он смог создать такую атмосферу, что замы стали дружны между собой. Получилось то единство уважающих друг друга людей, для которых мир не заканчивался кругом своих обязанностей, а каждый мог вмешаться при необходимости, в круг обязанностей другого зама, не подменяя его, а устраняя увиденный недостатки, доведя ему позже, почему и для чего это было сделано. Этому способствовало и то, что каждый из замов, были открытыми и неунывающими людьми, внешне легко и с УДОВОЛЬСТВИЕМ исполняющими свои должностные обязанности.

— Вы моя «команда»! – Часто говорил командир. – Мы «экипаж»! с вами легко и приятно работать!

Неудивительно, что после таких слов, каждый член «команды» старался максимально использовать свой опыт и  знания для выполнения задач, стоявшим перед каждым из них и перед частью в целом.

Конечно, мы все люди, тем более, когда за плечами уже большая часть службы в войсках. Да, каждый из заместителей командира части, прошедших службу в Афганистане был отличным специалистом, но каждый имел свой характер и свои небольшие «странности».

К примеру, начальник штаба  майор Обухов Александр Степанович. Приехал в Одесский полк правительственной связи из Чехословакии. Поступил в военную академию связи.  Штабную работу знал отлично, и после окончания академии, был направлен в Афганистан. С его приходом заметно улучшилось деятельность штаба части в организации боевой подготовки личного состава. Но был у него, на мой взгляд, один недостаток: он упорствовал в заблуждениях по организации работы штаба, если такие случались. И переубедить его, объясняя неразумность таких действий, было невозможно. И только вмешательство командира, прекращало его «нововведения». И была у него еще одна черта, или рок, что ли над ним висел, это брать себе в жены женщин, не хранящих верность своему домашнему очагу. Но переносил он это стойко и с достоинством. И с присущим ему упорством подыскивал себе новую спутницу…

Заместитель командира по технической части подполковник Сысоев Анатолий Егорович, приехал в часть из Белоруссии уже зрелым офицером. Невысокий, смуглый, с карими  глазами и неторопливыми движениями. От него веяло спокойствием и уверенностью. В отличие от своего предшественника, к спиртному относился спокойно и всегда знал сколько, когда и с кем можно выпить. Его неторопливость и спокойствие невольно передавалось окружающим, что, поверьте, было крайне необходимо в условиях Афганистана. Ему под стать, спокойные и опытные, подобрались его подчиненные. Так что за технику в части мы были спокойны.

Майор Бацунов Николай Афанасьевич, начальник тыла части. Самый молодой из заместителей командира. Грамотный специалист с академическим образованием. Спокойный и уверенный в себе офицер. Никогда я не слышал, чтобы он повышал голос на подчиненных, я уже не говорю о крике. Отдавал распоряжения не приказным тоном, а, как бы беседуя с человеком, говорил:

— А давай сделаем так-то и так-то.

И подчиненные чувствовали себя не как с начальником, а как со старшим товарищем, с которым можно посоветоваться и свои предложения внести. Естественно, все его указания выполнялись безукоризненно.

Конечно, Пузанков почувствовав силу каждого из своих замов, смог сплотить их, «сделать» дружную и работоспособную команду единомышленников. Хотя сам он не отличался выдержкой и мог наорать на подчиненных, особенно после принятия спиртного. Но был он отходчив. Чувствовал неловкость после этого, и замы не сильно огорчались от его тона, считая виноватыми, прежде всего себя.  Значит, не доделали что-то, думалось замам. Но не переставали глубоко уважать командира за его деловитость, компетентность и неторопливость. И еще вызывало уважение у заместителей, что он не боялся звонков из Москвы, а смело отстаивал интересы части перед управленцами. Сам он приехал в Афганистан из штаба войск Центрального войскового аппарата и многих москвичей знал лично.

DSC02008 Полковник Пузанков В.А. После службы в Афганистане — начальник отдела боевой подготовки штаба войск Центрального войскового аппарата УПС КГБ. Слева от него полковник Сысоев Анатолий Егорович, назначенный командиром 2-го радиоузла войск правительственной связи.

 DSC02009

 Подполковник Шахназарян А.Е., на машине ГАЗ-66 с пулеметом «Утес», с которой ходил в колонны.

DSC02010

Подполковник Бацунов Н.А. – после Афганистана получивший назначение на должность начальника тыла войск правительственной связи в Чехословакии  Рядом с ним заместитель начальника политотдела части майор Иванов В.А.

DSC02011

Партийное собрание части. Справа начальник политотдела подполковник Шахназарян А.Е. Слева заместитель начальника политотдела майор Астахов А.В.

    Полковника Пузанкова В.А. еще в мою бытность, сменил подполковник Кабацкий Станислав Ильич, прибывший с должности командира отдельного батальона дислоцированного в г. Улан-Удэ в Забайкалье.

Высокий, худощавый, выглядевший немного старше своих лет, он сильно отличался от своего предшественника манерой руководства и подходом к воспитанию личного состава части. Пройдя путь от начальника станции до командира отдельного батальона, он до мельчайших подробностей знал быт и нужды подчиненных.  Никогда не кричал и не впадал в истерики, если что-то делалось не так, а кропотливо анализировал их действия и терпеливо разъяснял военнослужащим, как надо было поступать в каком-то определенном случае, и какие ошибки были допущены. Станислав Ильич был твердо убежден, что грубость не принесет желаемого результата, а кропотливая разъяснительная работа позволит добиться гораздо большего. Несмотря на такой, казалось бы, «мягкий» стиль руководства подполковник Кабацкий С.И. пользовался огромным авторитетом и уважением. И если кто-то, по недопониманию, пытался, мягко говоря, ввести его в заблуждение, то командир ничего не говоря, смотрел на него долгим взглядом прищуренных светлых глаз так, что воин  понимал, — я дал маху! Надо говорить правду!

DSC02012

Командир части полковник Кабацкий Станислав Ильич, справа от него начальник политотдела части Астахов Александр Владимирович и начальник штаба части подполковник Обухов Александр Степанович.

                                                                           Боевые будни

Нельзя описать все, чем занимался личный состав части,  выполняя специфические задачи по предназначению, но некоторые интересные, на мой взгляд,  эпизоды в жизни личного состава хотелось бы вспомнить.

На середину срока моей службы в части, это 1985 год, пришелся своеобразный пик боевых действий 40-й Армии против моджахедов. Однако военно-политическое руководство Советского Союза стало понимать, что война зашла в тупик. А с приходом к власти Михаила Горбачева, появилась реальная надежда на прекращение войны в Афганистане. Однако до вывода войск оставалось еще долгих четыре года. Личный состав 40-й Армии не знал, да и не мог знать о мыслях и настроениях руководства своей страны и продолжал самоотверженно выполнять свой воинский долг, неся потери при участии в боевых действиях. К сожалению, бывали случаи, когда люди гибли по вине чужой или своей беспечности, а порой – и глупости. Приведу печальный  пример вопиющей беспечности пятнадцати военнослужащих во главе с лейтенантом, которые на нескольких автомобилях поехали в каменоломню за камнем для строительства. Лейтенант только приехал в часть и не знал дороги в каменоломню. По дороге они спросили у «бача» (мальчика) показать дорогу. Тот согласился и привел «шурави» прямо в засаду к моджахедам. Боя не было, так как ни у кого из солдат оружия не было. А у лейтенанта был только штатный пистолет. И все! Куда смотрели руководители части, когда отправляли безоружных людей на душманскую территорию? Конечно, виновные в этом вопиющем случае были наказаны. Но это уже никак не могло помочь захваченным в плен советским военнослужащим, которых вели в сторону Пакистанской границы. Конечно, была организована погоня, но время было упущено. Кроме того, никто не мог знать, по какой из шестидесяти девяти троп, известным разведке Армии, будут двигаться моджахеды. Банда уходила, оставляя, как бы издеваясь над преследователями, страшные следы: по два, три изуродованных трупа советских солдат, которых сжигали еще живых, облив бензином.

На самой границе с Пакистаном, а может уже и на его территории, так как граница обозначена только на картах и никак не обозначена на местности, вертолеты настигли банду, обрушив на нее всю мощь своего оружия. Да, справедливое возмездие свершилось! Но шестнадцать молодых жизней уже не вернуть…

Политотделом Армии была выпушена газета со страшными  фотографиями и разослана во все части. Многим пришлось задуматься над своей судьбой, понять, что беспечность на войне, как правило, всегда трагедия!

***

Конечно же, личный состав части участвовал во всех крупных операциях, обеспечивая связь командующего с войсками на основных направлениях боевых действий и руководством Советского Союза. Командование части стремилась к тому, чтобы выполняющие задачи люди не чувствовали себя оторванными от части. Командир и его заместители регулярно выезжали на тропосферные пункты на горе Кабул, и в Пули-Хумри. Сопровождали личный состав при выездах на операции.

Во время проведения, наверное, самой крупной операции за все время войны в Афганистане, когда было задействован весь боевой состав 40-й Армии, к нам в часть для оказания помощи в организации связи прилетели офицеры Оперативной группы из Ташкента. Боевые действия велись в Панджшере, Кунаре, Герате, Пактии, Хосте и ряде других районов Афганистана. Особенно тяжелыми и кровопролитными были бои против отрядов Ахмад-Шаха Масуда в Панджшере и провинции Кунар.

Среди  прибывших офицеров был заместитель начальника Оперативной группы подполковник Игнатьев Юрий Михайлович. Вместе с ним мы вылетели на вертолете на наш тропосферный пункт в Пули-Хумри. Тогда еще у комендантской службы не «дошли руки» до военных аэропортов в Афганистане, в вопросе организации перелетов и учета желающих лететь военнослужащих. Улететь удавалось только путем, когда ты увидишь, что пара вертолетов запускает двигатели, бежишь к ним и спрашиваешь:

— Ребята, вы в какую сторону?

И если они летели в нужном направлении, то мы просились на борт.

Кто улетел, куда улетел, никто не знал. И в случае, если летательный аппарат сбивали, было трудно разобраться, сколько и кто летел. Таким же способом мы напросились в вертолет и улетели в Пули-Хумри.

Но уже к концу года ситуация по организации полетов и учета пассажиров коренным образом изменилась.            В самолет или «вертушку» можно было попасть, только зарегистрировавшись, предъявив документ, удостоверяющий личность и командировочное предписание. На каждый самолет, или вертолет составлялись списки, один экземпляр которых вручался командиру воздушного судна, другой оставался в пункте регистрации. Это позволило четко знать, куда направлялись военнослужащие и их судьбу в случае каких-то чрезвычайных ситуаций.

Утром четвертого дня, закончив работу в подразделении, мы пришли на вертолетную площадку гарнизона   Пули-Хумри и стали ждать попутного вертолета на Кабул. Как назло, на Кабул «вертушек» не было, так как все они улетели к местам проведения боевых действий. Устав ждать на солнцепеке, мы решили лететь в любую сторону, а оттуда уже пытаться добраться до Кабула. Вскоре подвернулась пара «вертушек» на Кундуз — город, расположенный на самом севере страны. Нам же надо было в диаметрально противоположную сторону. Но в Кундузе был крупный военный аэродром, и мы надеялись, что на каком либо самолете, все-таки вылетим в Кабул. Расчет был правильным, но все карты спутали боевые действия Армии по всему Афганистану! В течение двух суток мы сидели под маскировочной сетью, которая лишь номинально прикрывала от солнца. Жара была страшная! Но уйти в гостиницу было нельзя, так как мы боялись пропустить какой-либо борт. До висевшего на плече автомата дотронуться было нельзя, таким раскаленным было железо.  Имевшийся рядом с местом ожидания бортов душ, облегчения не давал: вода в нем была горячая. Прождав день, и ничего не дождавшись, мы поплелись в гостиницу. Утром – снова на «пост». Дыша, как рыбы на суше, изнывая от жары, мы терпеливо ждали любой борт!

Около 14 часов мы услышали гул садящегося самолета. В груди екнуло:

— Неужели улетим? Хоть куда, но только вылететь! Так нам надоело сидеть на солнцепеке под сетью и пользоваться горячим душем.

Военно-транспортный Ан-24, пробежав по ВВП, подрулил к самому началу летного поля. Один из летчиков с каким-то пакетом побежал в домик распорядителя полетов. Мы кинулись к нему, с просьбой забрать нас с собой.

— Не могу! У нас спецрейс! Мы везем секретную почту.

Уговоры не помогли. Летчик побежал к самолету.

Дверь самолета отворилась, и по лесенке стал спускаться полковник в повседневной форме, какую носят в Союзе. Увидев его, мой напарник аж подпрыгнул от радости!

Он подбежал к полковнику, они обнялись, и Юрий Михайлович стал просить его взять нас в самолет.

К нашему счастью, полковник оказался начальником фельдъегерско-почтовой связи Среднеазиатского военного округа, и они лично знали друг друга.

Не прошло и пятнадцати минут, как самолет набрал высоту и лег на курс в г. Джелалабад. В самолете, кроме экипажа и нашего спасителя, никого больше не было, если не считать солдатика, дремавшего на опечатанных сургучными печатями мешках, в хвостовой части фюзеляжа. Вскоре к нам подошел один из членов экипажа и предложил кофе, который мы с удовольствием выпили. Под нами проплывали горы, которые сменяли долины и снова горы. Из кабины пилотов вышел уже знакомый летчик.

— Посмотрите, — сказал он, — по нам ДШК работает…

Мы прильнули к иллюминаторам.  Я сначала ничего не увидел, летчик подсказал, куда смотреть, но кроме вспышек, как бывают при стрельбе крупнокалиберного пулемета, ничего видно не было. На душе стало как-то нехорошо.

— А чего мы не летим выше? – спросил я.

— Жарко очень, — ответил летчик, — воздух разрежен. Мы и так только на семьдесят процентов мощность двигателя используем…

Вскоре мы пролетели это опасное место, и полет в Джелалабад продолжался. Конечно, нам в Джелалабаде делать было нечего. Мы опять летели в стороны от нашей вожделенной цели, ведь Джелалабад расположен почти у самой границы с Пакистаном. Успокаивало и грело душу одно – конечный пункт самолета  был Кабул!

Ровный гул двигателей изменился, и самолет начал снижение. Через десять минут летчики открыли дверь, выставили лестницу. Я вышел «подышать» и закашлялся от сухого и очень жаркого воздуха. Было не менее пятидесяти градусов жары! Я спросил у летчиков о времени вылета.

— Минут через сорок взлетим, — ответили они, — а пока иди вон к тому сарайчику. Там «ставочек», с ключевой водой. Искупаешься…

Подойдя к сарайчику на берегу небольшого озерка, с густо заросшими кустарником берегами,  мы обнаружили              баню с мостиком для прыжков в воду прямо из помещения. На специально сделанных низких лавочках лежала одежда купающихся мужчин. Все они, почему-то, купались голыми.

— А если женщины придут? — спросил я у вылезшего из воды голого человека.

— Не придут, ответил он. – У них такой же ставок, метрах в двухстах отсюда. Они там купаются…

Я быстро снял с себя последние одежды и бросился в чистейшую и прозрачную воду с зеленоватым оттенком, ожидая, что раз вода ключевая, то должна быть очень холодной. Но при такой жаре, она прогревалась чуть ли не до дна и была очень комфортной температуры.

Между купающимися людьми плавали довольно крупные рыбины, но стоило мне протянуть руку, чтобы дотронуться до одной из них, как вильнув хвостом, она отплывала ровно на столько, что достать ее было нельзя, и продолжала нежиться в воде. Рыбы не боялись человека!

— Слава Богу, что у местного гарнизона не было мысли полакомиться ухой, или жареной рыбой! – подумал я. – Видно так люди устали от войны, крови и грязи, что этот маленький кусочек земли с двумя небольшими озерцами, стал для них символом мирной жизни, и они всячески хранили и оберегали этот оазис.

Уже в самолете, летя, наконец-то, в Кабул, я думал,  о том, как богат природный мир в Афганистане! Тут тебе и горы заснеженные, и пустыня, и тропики… Природа на любой вкус! А в Джелалабаде, к моему искреннему удивлению, оказывается, росли бананы, жили обезьяны и другие представители фауны тропиков.

— Как жаль, — думал я, — что эту природу, исходя из своих политических амбиций, на протяжении многих десятков лет расстреливают из всех видов оружия англичане, затем вот мы…  И сколько еще найдется охотников покорить этот бедный, но очень независимый и гордый народ…

Но не только в участии в  боевых действиях таилась угроза жизни и здоровью людей. Тотальная антисанитария в Афганистане наносила значительный ущерб здоровью военнослужащих. Гепатит, брюшной тиф и малярия были постоянной угрозой для наших людей. Потому командование части уделяло особое внимание организационным и медицинским мероприятиям по сохранению здоровья военнослужащих. Особенно в начальный период пребывания части в Афганистане, когда еще не был налажен быт солдат и офицеров. Накануне выезда в Афганистан  я встретился с первым начальником политотдела нашей части в Афганистане полковником Анатолием Осыкиным  и спросил:

— Как вы, руководители, смогли предотвратить вспышку инфекционных заболеваний в самом начале пребывания в этой стране? – на что получил внятный ответ, поразивший меня простотой замысла, но, в тоже время, весьма трудоемкий в исполнении:

— Утром, после подъема, весь без исключения личный состав части наполнял мочой подписанные баночки и нес их в специально отведенное место у санчасти. Затем фельдшер капал в каждую баночку  билирубин. И если появлялась характерная форма круга зеленого цвета, то по подписи на баночке выявлялся заболевший военнослужащий, которого начинали интенсивно лечить в изоляторе части. В инфекционный госпиталь, расположенный в отдаленном месте у аэропорта, мы возили больных лишь в том случае, если врач части понимал, что болезнь в «домашних» условиях победить невозможно. Дело в том, что попавший в инфекционный госпиталь больной, к примеру, гепатитом, заболевал еще брюшным тифом и малярией. После вторичного заболевания этим «букетом», военнослужащий отправлялся в Союз, но уже в сопровождении, так как сам он мог передвигаться с большим трудом.

Это потом, когда была построена столовая, никто, невзирая на ранги и звания, не допускался к приему пищи, не обработав руки специальным раствором из умывальника перед столовой. Да, это было неприятно, когда от рук пахло дезинфекцией, но это неудобство, во-первых, было оправдано, а во-вторых, через некоторое время люди привыкали к запаху, и он уже не так раздражал, отбивая аппетит, как в первое время.

В условиях жаркого климата всех мучила жажда, но пить местную воду без дезинфекции было нельзя! Потому  всем военнослужащим срочной службы было строго предписано иметь при себе фляжку с отваром из верблюжьей колючки. Емкость с этим отваром стояла в столовой, и дежурный повар следил за тем, чтобы чан был всегда полон.

Надо сказать, что первое время мне никак не удавалось привыкнуть к тому, что постоянно слышалась стрельба. Нет, не канонада, а так, отдельные очереди. Кто и куда стрелял, узнать невозможно. А ночью, небо пронзали вдруг трассеры автоматных очередей. Иногда, разорвав тишину, «ухали» гранатометы…  И, хотя наша часть была расположена в очень выгодном и относительно безопасном месте, был случай, когда мы подверглись минометному обстрелу.

Была среда, один из банных дней командования части. Мы расслаблено сидели в комнате отдыха, обсуждая какие-то вопросы, и вдруг зазвонил телефон внутренней связи. Командир взял трубку и через мгновение отдал ее мне. В трубке я услышал возбужденный голос одного из заядлых любителей бильярда.

— Товарищ подполковник! Вот Вы ругаете нас за то, что мы играем допоздна, но время уже почти девять часов, а майор Чириков, еще не отдал нам кии!!!

Я заверил его, что они сейчас же получат кии для игры, и что такого больше не повторится.

А дело было  в том, что небольшой бильярдный стол стоял под навесом у офицерского модуля, и вечерами на этом небольшом пятачке проходили целые баталии. Играли «на вылет», на завтраки —  на что угодно! Надо же было как-то скоротать длинные вечера, раз водку пить запретили…  Эти турниры затягивались далеко за полночь. И стук железных шаров, гогот и шум страстей разносился по всей части. На одном из совещаний офицеров и прапорщиков части я обратил внимание, что распорядок дня в части, так как мы все находимся на казарменном положении, распространяется на всех без исключения. Потому, убедительно прошу, не нарушать распорядок дня и заканчивать игры в двадцать два часа, вместе с «отбоем» солдат и сержантов. Несколько дней была тишина, но потихонечку игра стала затягиваться до одиннадцати вечера, потом до половины двенадцатого, и все вернулось на круги своя.

На следующем совещании я сказал:

— Уважаемые товарищи! Не так давно я вам напоминал о необходимости соблюдать офицерами и прапорщиками части распорядок дня, утвержденным командиром. Вы не услышали меня. Потому с сегодняшнего дня вводится порядок ограниченного доступа к игре. Майор Чириков, – обратился я к своему заместителю. — С этого дня Вы забираете кии после двадцати двух часов и выдаете их после девятнадцати часов следующего дня. Меня все поняли? — Обратился я к совещанию. Так и повелось. И меня очень удивило, что исполнительный и пунктуальный Саша Чириков не выдал до сих пор кии. Я позвонил дежурному и попросил найти его.

— А он в кабинете у себя, — ответил дежурный.

Набрав номер телефона в кабинете Чирикова, я высказал ему:

— Саша, ты не прав. Раз мы хотим выполнения наших требований, то должны четко выполнять и свои обещания. Иди и исправляй ситуацию. Только не задерживайся. Постарайся это сделать, как можно скорее.

Оказывается, готовясь к лекции, он засиделся в кабинете после рабочего времени и не заметил, как наступил условленный час. Он подхватился и ушел в модуль за киями.

Буквально через пять минут после этого разговора на улице раздался мощный взрыв. Через несколько минут, уже глуше второй и потом третий.

Мы, наскоро одевшись, выбежали на улицу. Рядом с забором части, метрах в пятнадцати от входа в сауну от земли шел дым, и пахло горелым. Побежали к дежурному по части, где узнали, что на часть упали пять реактивных снарядов, правда, два из них не взорвались. Еще через несколько минут к части на большой скорости подъехали несколько УАЗиков. Это приехал заместитель начальника штаба Армии. Начальник тыла Армии и Член военного Совета Армии. Оказалось, что были  обстреляны несколько частей, но за нашу часть они испугались! Не дай Бог, с Москвой связи не будет!

Убедившись, что у нас обошлось без потерь и особых разрушений, они уехали в другие части, подвергшиеся нападению.

Как я уже говорил, один снаряд упал рядом с частью. Один на спортивный городок. Два снаряда в автопарк, они то и не разорвались. И один снаряд угодил в здание штаба части, в правую его половину, где находились кабинеты служб тыла, финансовая часть и кабинеты политотдела. Свет не горел, и, убедившись, что источника возгорания нет, мы оставили осмотр помещений до утра и отправились каждый к себе.

Поздно вечером ко мне пришел неестественно бледный Саша Чириков.

— Ашот Ервандович, Вы мне жизнь спасли!!!

Утром, при осмотре последствий взрыва снаряда, упавшего на штаб мы увидели, что практически все помещения иссечены осколками разных размеров. А стул, на котором сидел Чириков, готовясь к лекции, был весь изрешечен осколками. Я живо представил картину, что было бы, если бы не эти «баталии» с киями. По спине пробежал холодок…

— Как же мы все зависим от воли Случая! Мечтаем, строим планы. А какая-то нелепая случайность может радикально все изменить. Как хорошо, что все закончилось благополучно! — думал я.

 

***

Что касается морально-психологического климата в части, то он был достаточно сложен и приковывал к себе  пристальное внимание командования части. И если военнослужащие  срочники переносили тяготы и лишения военной службы в Афганистане относительно легко, то у офицеров и прапорщиков были большие сложности в этом вопросе. Постоянная опасность для жизни. Оторванность от семьи, думы о жене и детях – как они там? — вызывали беспокойство, особенно, если из гарнизонов, где оставались семьи, доходили сведения о слишком свободном поведении некоторых жен. Длительная разлука с привычной обстановкой мирного времени, с семьей стало трудным испытанием не только для офицеров и прапорщиков. Наверное, в еще большей степени, это было испытанием  для их вторых половинок, оставшихся в городках и военных гарнизонах. Получившие определенную «свободу», некоторые из них, к сожалению, не смогли выдержать проверку доверием.

Положение усугублялось еще и тем, что некоторые военнослужащие не могли привыкнуть к постоянному пейзажу гор окружавших Кабул, с покрытыми вечными снегами хребтом Гиндукуш. И если лично я не мог наглядеться на этот «живой» пейзаж, когда летом шапка снегов заметно уменьшалась, а зимой покрывала горы почти полностью, то у тех, кто родился и вырос в равнинной местности европейской части СССР, это вызывало приступы клаустрофобии. Так однажды, ко мне в кабинет вошел майор (не буду называть его имени из этических соображений). Мне сразу бросился в глаза его возбужденный вид. Я пригласил его сесть и спросил, что случилось?  Он долго не мог собраться с мыслями, и вдруг уронил голову на руки и заплакал…

— Уберите меня отсюда, товарищ подполковник! Я не могу больше здесь быть!

Как мог я успокоил его, и позвонил в кадры в Москву. Потом, уже командир, в свою очередь, доложил по команде об этом случае с офицером. Надо сказать, что этот офицер был добросовестным и исполнительным.  Спиртного не употреблял, а все свободное время посвящал переписке с семьей. Ну,  вот такой слабой оказалось его психика…

Кадры сработали быстро! Через три дня он со словами благодарности уезжал в Союз.

Конечно, каждый справлялся со своими трудностями сам, зачастую вечерами «заливая» свою печаль водкой. Нет, пьяных загулов и связанных с этим неприятностей не было. Но вечерние посиделки подрывали боевую готовность части, так как в любую минуту могла поступить вводная, и надо было выполнять боевую задачу. Командование части старалось создать такую обстановку, чтобы максимально облегчить пребывание офицеров и прапорщиков. Но, чего греха таить, заместители командира, сами «баловались» спиртным, зачастую вместе с подчиненными. Позволяли быть «под шафе» даже в рабочее время. А начальник штаба Ястребов Александр Николаевич, настолько испытывал нервное перенапряжение в колоннах, что неделю после них, он пил «горькую» и спал. Вставал, снова пил и снова спал, не выходя из модуля. По истечении недели, чисто выбритый и опрятный, Александр Николаевич вновь приступал к своим обязанностям, в которых  был весьма хорошим специалистом.

Заместители командира Костенко Н.Е. и Мороз В.Г. вообще частенько на работе были слегка выпивши. И если по Морозу В.Г. это было, практически незаметно, то о Николае Костенко по части ходили негативные слухи. После одного из совещаний, мы с командиром подняли этот вопрос. Я предупредил замов, что пора прекращать пьянство, особенно в рабочее время. Что, подавая отрицательный пример, мы лишаемся возможности бороться с пьянством среди офицеров и прапорщиков. Что, если кто-то, независимо от заслуг, позволит себе выпить в рабочее время, то он будет заслушан на заседании партийной комиссии политотдела части, со всеми вытекающими последствиями.

Угроза подействовала. И все замы ходили трезвыми. Но! Время, как всегда, притупляет чувство опасности. Подполковник Костенко Н.Е. появился на службе с явным запахом спиртного и несколько неадекватным поведением. Поставив в известность командира части об этом случае, я от его имени собрал всех замов в кабинете командира. Пригласил в кабинет майора Чирикова А.А., секретаря партийной комиссии и поставил ему задачу открыть персональное дело на коммуниста  Костенко Н.Е. по поводу его пьянства в рабочее время. На состоявшемся через некоторое время заседании партийной комиссии коммунисту Костенко Николаю Ермолаевичу был объявлен строгий выговор!

Это наказание не явилось секретом и стало известным офицерам и прапорщикам, произведя эффект разорвавшейся гранаты.

— Надо же, — говорили они, — со «своего» начали. Да, тяжелые настают времена!

Но как бы там ни было, какие бы разговоры ни шли, положение постепенно стало выправляться. Конечно, совсем пить не перестали, однако в открытую  этого старались уже не делать.

***

Большое влияние на восстановление душевного равновесия и нормализации психической устойчивости личного состава части имело искусство, в том виде, которое, с нашими ограниченными возможностями, мы могли донести до солдат, прапорщиков и офицеров. К этому относится пополнение интересными и популярными изданиями книг, и журналов библиотеки части.  Это выбор лучших фильмов, которые привозились в Армию из Союза.  Но самым важным в этой работе было приглашение популярных артистов к нам в часть. Это всегда был большой праздник для всей части. А приезжали с концертами в Афганистан многие знаменитые по тому времени артисты. К примеру, Иосиф Давыдович Кобзон! Он всегда полностью отдавался работе, а в Афганистане, понимая, насколько необходима его работа для людей на войне, он выкладывался до конца. Афганистан он посещал несколько раз. Его концерты проводились в самых отдаленных провинциях и везде его принимали на «Ура». Правительство Советского союза высоко оценила его вклад в поднятие боевого духа 40-й Армии. Он стал кавалером боевого Ордена «Красная Звезда»!

Пользуясь особым расположением командования Армии, мы, по возможности, старались пригласить артистов непосредственно в часть. Удалось пригласить к нам и Иосифа Давыдовича! После пяти часового концерта в Доме офицеров штаба Армии, на котором присутствовал и лидер афганцев Кармаль Бабрак, Иосиф Давыдович приехал к нам в часть.

Концерт начался в двадцать два часа, и продолжался до четырех часов утра!!! Кто еще может так уважать зрителя, в основном мальчишек, представителей различных уголков нашей, тогда необъятной Родины? Ведь перед ним был не зал на тысячи зрителей, а маленький клуб небольшой части, в котором с трудом уместились около трехсот человек. Но он отработал этот концерт так, что никто не догадался о пяти часах труднейшей работы накануне перед руководящим составом 40-й Армии!

После концерта всю труппу, во главе с Иосифом Давыдовичем, мы пригласили на…  Не знаю, как назвать нашу ночную встречу с великим артистом за одним столом, но оставшуюся часть ночи мы поднимали тосты за искусство, за вонов-интернационалистов, за нашу Великую Родину и, конечно же, за Иосифа Давыдовича!

Всем запомнился приезд в часть такой популярной советской певицы, как Ане Вески. Ее труппа приехала в часть в середине дня и до концерта смогла ознакомиться с жизнью и бытом наших воинов. Особенно поразил артистов музей части, где был собрана богатая коллекция атрибутов Афганской войны с главной экспозицией — панорамой неравного боя наших солдат с бандой душманов. А муж Ане, Бени Бельчиков, настолько впал в транс от обилия оружия, что не сдержался и, надевая на себя то английский «Бур» времен первой англо-афганской войны, то кремневую винтовку     XVIII-го века, то современное стрелковое оружие, фотографировался до упоения…

Настоящий фурор в части произвел коллектив из Крыма «Черноморские чайки». Молодые, темпераментные, задорные и красивые, своим выступлением они покорили всех без исключения мужчин.

Огромное впечатление на наших воинов произвел Володя Винокур. Все смеялись «до коликов» от мастерского выступления артиста.

Это только одни знаменитости перечислены. А сколько было менее узнаваемых артистов? Великое множество, в том числе артисты Большого Театра. Но «серьезное» искусство понималось не всеми, хотя встречали артистов так же искренне и восторженно.

Конечно, после таких эмоциональных душевных встрясок, «жить становилось легче, жить становилось веселее»!!!

 ***

Не могу не написать о том, кто вышел из Афганистана последним. Весь мир обошла фотография, где колонна бронетранспортеров переходит мост через реку Амударья. На борту головного БТРа, при развернутом красном знамени едет командующий 40-й общевойсковой Армии Громов Борис Всеволодович.

— Я вышел последним! За моей спиной нет ни одного советского солдата! – гласила надпись под фотографией.

А в это время в кабульском аэропорту начальник Оперативной группы полковник Пыхтеев Владимир Александрович с капитаном Сырцевым Александром Николаевичем и лейтенантом Чалых Владимиром Евгеньевичем паковали шифры от аппаратуры ЗАЗ. Затем Пыхтеев В.А. и Чалых В.Е. на самолете, с посадкой в Мазари-Шариф, вывезли совершенно секретную документацию в Союз. А из Кабула уходили последние борта Ил-86. Капитан  Сырцев А.Н.  оказался в сложном положении. Его группа военнослужащих из шестнадцати человек и восьми машин не могли уместиться в один самолет, а так как самолеты летели в разные аэропорты, он без команды не мог «разбить» станции на части и разными самолетами покинуть Афганистан. Обстановка осложнялась. В кабульском порту уже хозяйничали толпы вооруженных афганцев. Далее оставаться и ждать команды, которая так и не пришла, было крайне опасно. И капитан Сырцев А.Н. принимает решение грузиться в самые последние самолеты.  Слава Богу, улететь они успели, но люди и техника оказались в четырех разных военных аэродромах. Это потом летчикам была дана команда, загрузить технику и людей снова в самолеты и вывести в условленное место. За мужество и решительность, проявленные в сложных условиях боевой обстановки, капитан Сырцев А.Н. и лейтенант Чалых В.Е. были награждены медалью «За боевые заслуги».

«Женский вопрос» в Афганистане

В условиях боевых действий, командиры некоторых отдельных подразделений, да и целых частей, старались не принимать женщин на работу. Они мотивировали это тем, что присутствие женщин может спровоцировать проблемы, связанные с взаимоотношениями полов, соперничество среди мужчин за внимание женщин, что, на взгляд таких командиров, отвлекало бы личный состав от выполнения задач. По сути, так оно и было. Солдаты, молодые офицеры, да и люди в среднем возрасте, с удовольствием и вожделением заглядывались на русскоязычный женский пол. И если в части, на какой-то должности появлялась женщина, то внимание к ней было повышенным, даже навязчивым, и не каждая из них  была способна выдержать такой эмоциональный натиск, что могло привести к неприятностям.

Именно таких взглядов придерживался и Владимир  Алексеевич Пузанков.

У меня был несколько иной взгляд на этот вопрос. Военнослужащие нашей части не ходили в атаку на душманов, не привлекались к другим боевым задачам, где предполагалось непосредственное соприкосновение с противником. Да, наши подразделения «ходили» на боевые операции для организации связи Командующему Армии. Но это совсем не значит, что они не подвергались опасности. На войне каждый должен выполнять свойственные ему задачи. Потому жизнь и учебный процесс подразделений нашей части были  ближе к тому, который был в воинских частях в Союзе. У нас была библиотека, где в должности библиотекаря был солдатик. Естественно, никакого специального образования у него не было. Оттого библиотечный фонд был никак не систематизирован, да и количество читателей было незначительным.

Был в части магазин или, как на афганский лад все его называли — «Дукан». Продавец в магазине, естественно, был мужчина, русский парень из «вольнонаемных». Солдаты называли его «дуканщик»! В магазине продавались соки, минеральная вода, различные сладости  и фанта, которую многие увидели здесь в первый раз.

В санчасти, на должностях младшего медицинского персонала были медбратья.

На должностях машинисток в штабе, так же сидели солдатики и, как могли, «шлепали» неуклюжими пальцами простейшие документы.

Передавая дела и должность, Каленич знакомил меня с руководителями служб и подразделений Армии,  с которыми мы взаимодействовали при обеспечении связи. Для меня стало большим откровением, когда в подразделениях штаба Армии я увидел много женщин, служащих Советской Армии, на должностях, предусмотренных для замещения гражданскими лицами.

— Володь, а как они попадают сюда? – спросил я Каленича.

— Если хочешь узнать, то давай съездим в аэропорт. – Ответил он.

Утром следующего дня он позвонил в политотдел Армии. Я не прислушивался, о чем он говорил, но так как разговор был при мне, я понял, что речь шла о каком-то самолете.

— Бросаем все, едем в аэропорт! – после телефонного разговора сказал Каленич.

— Зачем? – Спросил я его в машине.

— Едем на женскую пересылку. Скоро сядет самолет с этим очень ценным «грузом»! Посмотришь, как они попадают в части.

Меня немного покоробило. Как-то резало слух сравнение женщин с грузом, хотя и ценным.

В суете своего прилета я совсем не обратил внимания в аэропорту на огороженные забором две солдатские большие палатки с заправленными кроватями, умывальник на десять сосков, да стоявший в стороне от палаток дощатый туалет. Это и была женская пересылка. Ни деревца, ни укрытия от солнца на ней не было.

Из только что севшего самолета появились пассажиры. Это и было очередное женское  пополнение.

Разношерстной толпой, в сопровождении встретившего их майора, пассажирки направились на пересылку.

— Кладите вещи в палатки и подходите ко мне для регистрации! – Скомандовал майор.

И после суеты по выбору места в палатках к нему потянулась вереница будущих служащих Советской Армии. Конечно, после проведенных нескольких дней на пересылке в Тузеле, с минимальными удобствами, бессонной ночи накануне вылета, и самого перелета, выглядели они не лучшим образом. Разные по возрасту, национальности, социальному положению, их объединяло одно: усталость после перелета. Однако в глазах светился неподдельный интерес к происходящему. Бросались в глаза несколько весьма симпатичных женщин, остальные ничем особенным не отличались друг от друга. Но в Афганистане каждая женщина из Союза казалась самой лучшей и красивой. Причины, по которым они приехали в Афганистан, были разные. Кто считал своим долгом быть в числе тех, кто «оказывал интернациональную помощь афганскому народу». Таких было большинство. Кто уехал от нужды, надеясь в Афгане поправить свое материальное состояние. А кто ехал в сугубо мужской коллектив, в надежде найти себе мужа. Конечно, они волновались! Куда забросит их судьба? Далеко ли от населенных пунктов, или посчастливится остаться в Кабуле? С нетерпением и страхом ждали они распределения.

С интересом наблюдая за происходящим, я заметил, что к пересылке, как мухи на мед, стали съезжаться УАЗики с номерами штаба Армии. Из них выходили солидные офицеры и группами толпились у входа.

Но вот формальности по регистрации были закончены. Женщины, пытаясь спрятаться от палящего солнца, разошлись по палаткам. Но там было не лучше чем на улице, хотя в палатках была тень. Приподнятые полы палаток не спасали от духоты, так как не было ни ветерка.

Первая группа из нескольких офицеров прошла на пересылку и подошла к столу майора. Он встал, услужливо подавая списки полному, важному полковнику.

— А кто это подошел? – Спросил я. – И чего майор так подобострастен?

— Это, Ашот, «покупатель» из управления штаба Армии. Сейчас они, для отвода глаз, просмотрят ВУСы, но главное не это. Смотри, самое интересное впереди.

Вскоре прозвучала команда майора, и женщины стали неохотно выходить на солнцепек. Кое —  как  построив их в неровную шеренгу, майор доложил, что пополнение служащих Советской Армии прибыло.

Полный полковник пошел к правому флангу и, внимательно разглядывая женщин, стал медленно двигаться вдоль строя. Временами он останавливался напротив кого-то, спрашивал что-то и давал команду следовавшему рядом капитану, который что-то записывал в блокнот. Пройдя весь строй, полковник направился к машине, а капитан вывел из строя женщин по списку, составленному по указанию важного полковника, и повел их к стоявшему поодаль автобусу.

— Ты обратил внимание, что полковник выбрал самых красивых? – спросил Каленич.

Его слова подтвердили мою робкую догадку об этом. Но я не поверил сам себе, хотя так оно и было! Да, руководство штаба Армии хотело «лицезреть» красоту вокруг себя. Чтобы глаз отдыхал и настраивал на лирический лад при виде хорошеньких женщин. Надо отметить, что этой группе женщин   и вправду повезло. Они будут жить в лучших условиях, какие только могут быть на войне. Жить они будут в модулях, в комнатах на двух человек, со всеми удобствами. В окружении старших офицеров, которые не позволяют себе грубого отношения к женщинам. Но и «послать», в случае чего, таких офицеров будет труднее, так как за строптивость можно было «угодить» на периферию.
Следующие «покупатели» были чуть ниже рангом и уводили симпатичных женщин из числа оставшихся. И когда у палаток осталось всего около десятка женщин, то по периферийным частям их распределял уже сам майор, в соответствие с заявками командиров. Такой вот остаточный был принцип распределения на периферию, где служба была тяжела, и появление в таких частях женщины было событием! Но, если тем, кому повезло остаться при штабе Армии, надо было еще найти «свое место под Солнцем» — то есть найти себе «приличного» покровителя — то  зато на периферии женщина была «обречена» на успех.  Попав под покровительство какого-нибудь руководителя, она безбедно проживала положенный срок. Был, правда, в этом один недостаток. Вместе с делами и должностью она, как правило, «передавалась» сменщику своего покровителя.

Но были при штабе Армии полувоенные организации. Например, торгово-закупочная база (ТЗБ) МО. База закупала товары народного потребления и продукты, для снабжения ими войсковых магазинов. Вот там женщин было великое множество!!! Разных по возрасту, внешности и образованию. Именно они составляли основную часть женщин, которые вели охоту на мужчин  с целью заполучить мужа. И времени они даром не теряли! Для них было неважно, разрушится ли семья мужчины, или нет. Главное для них было выйти замуж в Афганистане!  И они преуспевали в этом вопросе! По официальной статистике, в Посольстве ежегодно регистрировались от 240 до 260 пар. И еще столько же регистрировали свои отношения в Союзе. А около двухсот семей просто распадались, уже по вине жен военнослужащих, проходящих службу в Афганистане. Вот такая печальная статистика.

Так вот, «Акулы ТЗБ» практически каждый день выходили на охоту! Особо вожделенной их добычей были лейтенантики с застав на трубопроводе. Или лейтенантики с застав в горах, которые с десятью, пятнадцатью солдатами контролировали тропы, по которым моджахеды пытались провезти оружие и боеприпасы в  бандформирования. Дорог к таким заставам не было. Все возможные подходы к расположенным на господствующей высоте заставам, были заминированы с большой плотностью. В несколько рядов мотки колючей проволоки опоясывали заставу, и снова мины. Продукты, боеприпасы, вода, письма —  все завозилось вертолетами. Солдатики «сидели» на таких заставах практически весь срок службы. Офицеры, от отпуска до отпуска, или до замены находились на таких точках вместе с солдатами. И вот такой «одичавший» лейтенант, которого на вертолете вывезли в часть, едет в Кабул, чтобы улететь в Союз. При нем зарплата за одиннадцать месяцев, плюс отпускные, а это более трех тысяч чеков (каждый чек обменивался на два советских рубля, огромная сумма по тем временам), попадал в штаб Армии: с цивильной жизнью, со всеми возможными радостями. «Круглыми» от удивления глазами они наблюдали, как по центральной улице жилого городка прогуливались женщины. Все спокойные, красивые и вальяжные. Но больше всего, лейтенантов поражало гарнизонное кафе! Это только название было «Кафе», но уровень его был ресторана средней руки. Попав в кафе, где его ждали  охотницы, у парня, от денег, приветливых женщин и безопасности «сносило крышу». Напившись, он проявлял чудеса щедрости, беспардонно тратя заработанные тяжелейшим ратным трудом деньги. Проснувшись утром в объятиях какой-нибудь «красотки», пропив большую часть денег, с тяжелой головой и общим недомоганием, он летит в Ташкент. Скорее идет в ближайший ресторан поправить здоровье, но там его тоже ждут!!! И вот истратив все, он «голенький» летит домой, к маме, где предается всем радостям мирной жизни. Казалось бы, следующий отпуск он должен быть умнее и не «вестись» на женщин. Но жизнь берет свое! И все повторяется…

Со временем я заметил, что офицеры и прапорщики, да и солдаты части, которые по служебной надобности выезжали в штаб Армии, с явным удовольствием ездили в такие поездки, старались одеться в чистую форму, побриться «до синевы», начистить до блеска обувь.

— Командир! – Говорил я Пузанкову. — Давай «заведем» в части женщин. Увидишь, что от их присутствия, улучшится эмоциональное состояние людей. Это же закон жизни! Самец в Природе всегда старается быть первым, совершая при этом определенные действия, свойственные каждому виду. Это безусловный рефлекс. У людей, как и у животных, мужских особей больше, особенно в искусственно созданных, сугубо мужских коллективах, к примеру, воинских. Потому, мужчины стараются выглядеть лучше, чем его соперник, который тоже с вожделением смотрит на женщину. Умело сыграть на этом будет большим подспорьем в поддержании боевого духа в части.

Командир чаще отмалчивался. Иногда возражал. Но вода камень точит! В конце концов, он сдался! Первой «ласточкой», появившейся в части, была продавец нашего магазина. Звали ее Рита. Высокая, с русыми волосами, немного крупноватая, но прекрасно сложенная, она стала мечтой, практически, каждого военнослужащего части. Конечно, центр «жизни» личного состава переместился к офицерскому модулю, рядом с которым и находился магазин.

Потом в части появилась библиотекарь Валентина Оноприенко. Приветливая молодая «хохлушечка» из Запорожья, двадцати семи лет от роду, влюбленная в библиотечное дело. Она, как все молодые женщины, была весьма привлекательна, но особыми у нее были глаза! Большие, как говорят — в пол лица, обрамленные темными, длинными ресницами и, в зависимости от освещения, приобретавшие то голубой, то серый оттенок. В них не было женской хитрости и цинизма. Они излучали доброту и веру в порядочность людей. Естественно, количество читателей увеличилось более чем на 300 процентов! Где можно было найти вдруг понадобившегося военнослужащего? Конечно в библиотеке. Или у магазина!

Потом появились две машинистки и «секретчица».

И ничего! Не упало Небо на Землю! А вот офицеры, прапорщики, да и солдаты стали выглядеть куда опрятнее. И, что было приятно, резко снизилось употребление нецензурной лексики в части.

Жили женщины в новом офицерском модуле. И только у них были все удобства внутри отсека, что считалось в гарнизонах особой роскошью. Женский отсек отделялся от «офицерских комнат закрывающейся на замок дверью. С другой стороны  от их комнат жило командование части. Так что контроль друг за другом был полный.

Командование части всегда стремилось создать в части более, или менее человеческие условия для жизни людей. Поэтому нам нужны были строительные материалы.  Ведь все строительство велось своими силами, а построено в части было много. И мне было по настоящему больно, когда стало известно, что, не успели выехать из части люди, готовившие передачу военного городка афганцам, как практически на их глазах начался погром. Из зданий и сооружений тащилось все, что можно было унести, снять, выдрать вмести с «мясом»! А ведь все, что сейчас громилось, было по крохам, с риском для жизни ввезено в часть колоннами. А шесть наших военнослужащих из одиннадцати погибли в бою, попав в засаду при поездке в карьер за гравием. Вот их имена:

— Валерий Аренушенко из Алма-Аты;

— Вобликов Сергей, Евгений Калмаков и Владимир Шилов – сибиряки;

— Узбек Кадыров Мурат;

— Белорус Михаил Лапко.

Вечная им память!

 

Правда, были и неприятности, связанные с женщинами. Нет, никто из военнослужащих не «стрелялся» из-за них. Никто не пытался быть «насильно милым». Нет, неприятности пришли совсем с другой стороны. Две женщины подрались!!! С царапаньем лица соперницы! С выдергиванием волос! И даже не из-за мужчины. Просто завелась среди женщин одна «старушка», лет пятидесяти. Худая, с морщинистой кожей, очень похожая на обезьянку и очень злая. Командир, все-таки, остался верен себе при выборе кандидатки на замещение должности машинистки. Так вот невзлюбила она молодую, худенькую и миниатюрную, очень тихую женщину, с трудной судьбой, от которой она попыталась убежать в Афганистан. И стала донимать ее. Я неоднократно разговаривал со «старушкой», с ее начальниками, чтобы она поубавила страсти, но никто даже не предполагал, что все обернется дракой. Пришлось припугнуть их, что если повториться такое – обе уедут в Союз! Не знаю продолжения их вражды, так как я сменился и уехал в Москву.

Что же касается женщин в части, то со временем все успокоились. А вновь прибывшие военнослужащие, считали, что так было всегда и никакого ажиотажа  присутствие женщин уже не вызывало.       

                                                Тропосферный пункт нашей части на горе Кабул

DSC02013

     Ретрансляционный тропосферный пункт нашей части в Пули-Хумри

 DSC02014

 Десять долгих лет тропосферная линия обеспечивала связь между Кабулом и Москвой. Были нападения душманов на тропосферные пункты, были обстрелы реактивными снарядами. Но когда из Афганистана  стали выводить людей и технику, оказалось, что тропосферные станции, на автомобильной базе вывезти в Союз не представляется возможным. Развернутые антенны и ходовая часть автомобилей, под воздействием афганского климата настолько «прикипели», что демонтировать антенны и восстановить ходовую часть, было уже невозможно. Тем более, что связь обеспечивалась до последнего, когда из Кабула были выведены последние советские части. Люди с «Тропосферы» уходили после них, и демонтировать станции времени не было.

Заполнив до отказа баки дизельных двигателей, вырабатывающих электричество для работы станции, солдаты, офицеры и прапорщики, со слезами на глазах покидали продолжавшую работать технику,  с которой сроднились за годы нелегкой службы. И спускаясь с горы, им еще долго казалось, что они слышат гул работающих движков…

                                                                                 Город Кабул

DSC02015

                                                                        Одна из улиц города

DSC02016         

Вид на город с горы Кабул

DSC02017

                Комплексная проверка деятельности тропосферного пункта

                                                              DSC02018    

                                                                        Эпилог

Двадцать седьмого  декабря 1986 года серебристый ТУ-104 спецрейса КГБ в последний для меня раз, как штопор, витками вонзаясь в лазурное афганское небо, взял курс на Москву. Меня переполняли противоречивые чувства. С одной стороны — радость, что закончился самый сложный и опасный период моей жизни. Что еду к новому месту службы – в Центральный аппарат УПС КГБ СССР. Что еду к семье, которая своей верой, что со мной ничего плохого не случится, помогла мне выжить в сложнейших условиях афганской войны. С другой стороны, острая грусть охватила меня оттого, что там внизу остались мои боевые товарищи. Моя часть, ставшая мне домом, где всех объединяла боевая обстановка, военное братство и редкие весточки от родных и близких. Как сложатся их судьбы? Удастся ли мне встретиться  с ними после войны?

Постепенно мысли вернулись на два с половиной года назад. Вспомнилось волнение первого перелета в Кабул. Как же рознился тот майор, с опаской думающий о предстоящей жизни в новом коллективе, с подполковником, летящим из Афганистана домой. И весь путь до Москвы, перед моим мысленным взором «прокручивались» эпизоды моей жизни и деятельности на афганской войне.

С годами службы в Москве, ко мне пришло осознание того, что никто из нас, тем ранним утром, в первый раз вылетая из военного аэропорта Тузель, не понял тогда самого главного и важного во всей нашей жизни: что этот военно-транспортный самолет навсегда отрезал нас от прежнего мира – мира покорных обывателей, оставшихся там, в Союзе.  И никто из нас в этот момент даже предположить  не мог, что  отныне вся жизнь сразу и навсегда  разделилась на две неравные доли — до Афганистана и после. Что мы уже никогда не станем прежними:  тихими и законопослушными. Что, даже закончив войну в Афгане, мы не перестанем воевать вообще, по привычке, без долгих размышлений продолжая вступать в бой, пусть, очень часто, с ветряными мельницами. И до конца дней своих будем жестко делить людей на «своих» и «чужих», безошибочно различая их во всех встретившихся на нашем жизненном пути.

 

 

 

Понравилась статья, напишите комментарий и расскажите друзьям

Friend me: