13.11.1963 г. – 05.11.1966 г., в/ч 28679, г. Несвиж, БССР.

 

Печатается на основе дневников и отрывочных записей того времени, и спустя почти 50 лет дополнено воспоминаниями, т. к. многие события тех лет, по естественным причинам, не могли быть изложены в дневниках той поры. Мы были молоды, полны надежд и только начинали жить, учились жизни у самой жизни и каждый уже писал историю своей судьбы. Спасибо тому времени, что оно у нас было и осталось в нашей памяти и заложило прочную основу нашей будущей жизни.

Изложение событий даются с учётом восприятия и оценки того времени, тех настроений и тех условий которые соответствовали для меня на тот период. В отдельных случаях, где есть отступления по тексту, даются уточнения и пояснения.        Розанов. Н.Н.

Когда я ехал в поезде к месту службы, то мне не так уж часто вспоминался дом и наши все, иногда проскальзывала сцена прощания, но только проскальзывала и я на ней не останавливался. Особенно помнились моменты, когда нас погрузили в автобусы у Кировского Райвоенкомата, и то, как мой брат и Вовка Збиняков бегали вокруг машин и лихорадочно искали меня, но не находили. А я их видел и никак не мог дать им о себе знать, а только наблюдал их суету. Я попал в команду вместе с Сорокиным Сергеем, моим однокашником, с которым мы учились с третьего по пятый классы и жили совсем рядом.

На вокзале, куда нас всех собрали из разных районов города, оказалось, что в команде есть лишние люди, и нам предложили, кто хочет, может вернуться домой, и Сергей Сорокин уехал. Я уговаривал его остаться, но он уехал. Интересно, куда он потом попал? Уходя в армию на три года, я не оставил дома никаких лирических привязанностей и обязательств к кому — либо, т.к. понимал, что срок этот (три года) — большой и непредсказуемый, что это — моё испытание и время моего формирования. А эти отношения полны неопределенностей, тем более что эта неопределенность усилилась бы тем, что включило бы в оборот ещё одного человека, который в своём развитии и по жизни не стоит на месте. Тем более, что у девушек эти года пролетают с большей скоростью и более ярко окрашены, а предвидеть или гарантировать стабильность отношений, и привязанностей на удалении это просто невозможно. И поэтому я решил никаких симпатий не заводить, дабы не терзать себя в дальнейшем, а больше присматриваться к ним, к девушкам, и попытаться понять их и себя. Всё придёт в своё время и мне надо к этому себя готовить, и я с желанием иду в армию и во многом для того, чтобы решить свои вопросы и сомнения во многих областях моей будущей жизни. Ведь армия, это только короткий период в моей жизни со своими специфическими условностями, и он обязательно пройдёт. Надо так сделать, чтобы этот период прошёл с большей пользой для меня. На самотёк это время отпускать никак нельзя.

Накануне непосредственного призыва в военкомате, куда нас, небольшую группу около двенадцати человек, вызвали по повестке, поочередно вызывали каждого в кабинет для беседы. Беседу вёл «гражданский», ничем неприметный среднего роста, щупленький с белёсыми короткими волосами и светлыми глазами. Он задавал мне отвлечённые вопросы личного характера, которые касались прошлой жизни, о составе семьи, занятиях, увлечениях, профессии и т.д., а сам в общей тетрадочке записывал свои впечатления о собеседнике. Я незаметно подсмотрел, что он писал обо мне. Было записано, что я легко и свободно поддерживаю беседу, что внешне опрятен и держусь с достоинством и т.д. Видно и понятно было, что куда-то прицельно отбирали людей, и в результате я им не подошёл.

Когда начался процесс моего призыва в армию, а это было год тому назад, мне удалось убедить военкома не брать меня сейчас с моим годом, а дать мне возможность закончить десятилетку в вечерней школе, где я тогда учился, а затем уж я готов был служить. Вообще я служить не хотел, или вернее не везде, а если точнее, то не хотел просто зря тратить своё время на это. Но так как служба всё равно неизбежна, то я поставил перед собой цель: устроиться в армии так, чтобы у меня была возможность заняться самообразованием, и мне необходимо было определиться с будущей профессией, куда и на кого мне дальше учиться, а учиться — это обязательное условие и моя цель. Ещё мне надо было избавиться от своих комплексов (застенчивости, нерешительности, зажатости, скованности и в какой-то степени трусости и т.д.). И потом я понимал, что я никого в этой армии не знаю, и меня никто не знает, и как я там себя поведу с первой минуты, так меня и будут воспринимать. Таким образом, я сразу смогу избавиться от некоторых своих комплексов, с которыми именно я и хотел распрощаться навсегда, или приобрести те черты характера, которые я бы хотел иметь. В армии хотел иметь больше свободы, чтобы заниматься спортом, вернее оздоровительной гимнастикой, хотел себя немного подкачать. Я понимал, что военной профессией я овладевать не хочу, т.к. моя гражданская будущая жизнь с этим абсолютно не будет связана, это я уже знаю точно.

Войска я выбрал сам. Так как говорил на предварительных собеседованиях в военкомате, что я увлекаюсь радиотехникой, сам собираю приемники и нёс разную другую чепуху, которая абсолютно не соответствовала действительности. Да, мне нравилась физика. Я решил выбрать радиотехнические войска, т.к. считал, что там контингент людей лучше и личный состав — грамотнее. Все остальные рода войск я отмёл. Флот — четыре года службы, меня это совсем не устраивало. Я не имел тогда никакого представления о штатном расписании, и какие должности вообще существуют в армии, и рисовал свои узоры вилами на воде. Далее я понимал, что надо найти такую должность в армии, которая давала бы мне больше свободы, а это, по моим понятиям, должность писаря при штабе. Более того, для себя решил, что хорошо бы работать в секретной части, в более замкнутом пространстве с возможностями знать несколько больше, чем другие, быть более информированным и свободным. Так я рассуждал до того, как меня призвали в армию в радиотехнические войска.

Везли нас в отдельном общем спальном пассажирском вагоне дальнего следования с Варшавского вокзала в направлении на запад, в сторону Бреста. Высказывались подозрения ребятами, что нас везут за границу. Но то, что нас сопровождали сержанты из самой части, снимало эти подозрения. Поезд отходил в тёмное вечернее время 13-го ноября 1963 года. Командовал группой сопровождения сержантского состава к-н Котляр. Ехали хорошо, не очень шумно, но были ребята и пьяненькие, весь призыв поместили в один вагон. В купе со мной был Витька Никифоров, мы с ним быстро сдружились, там был и Геннадий Должанский и много других хороших ребят. У сержантов, которые нас сопровождали, мы хотели узнать, в какие части нас везут и куда, но они молчали и ничего нам не рассказывали. Я больше думал о том, что меня ожидает там, об этом думали все и спрашивали сержантов. Спрашивали их о том, что там нас ожидает после прибытия, какие условия службы и жизни, но они молчали и никаких подробностей о службе и части не сообщали?

Приехали в Белоруссию на станцию Городея, где нас уже встречал к-н Фарбирович и крытые брезентом машины. Очень пьяный был «Сандаль», его сразу определили на губу. На машинах нас (около 75 человек) отвезли в г. Несвиж, это около четырнадцати километров от ж.д. станции Городея. Фарбирович Павел Павлович (Паша) еврей среднего роста с короткой причёской рыжих редких волос с жёсткими рыжими бровями. В  то время  начальником учебного батальона был назначен Фарбирович Павел Павлович (Паша), еврей, среднего роста, с короткой причёской рыжих редких волос с жёсткими рыжими бровями.  Учебный батальон   состоял из призывников разных районов Союза: из Вологодской обл., из Грузии, Казахстана, Белоруссии и Ленинграда. Нас всех коротко остригли, потом мы помылись в бане и после, переоделись в армейскую форму. Первое время, после того, как мы надели форму, мы никак не могли узнать друг друга, хохотали и веселились. Нам выдали повседневную хэбешную форму, мы привели её в порядок (подшили воротнички), сержанты научили нас крутить портянки, выдали шинель, шапку и рукавицы, определили в подразделения, поставили в строй, и началась наша действительная  военная служба .

Сейчас же мне больше вспоминаются последние дни на «гражданке». Так как в те недели я был более свободен, чем когда — либо от других забот,  был властен над собой, куда хотел, туда и шёл. Дома я бывал только утром и вечером, а в остальное время дня ходил по городу. За это время он мне особенно понравился: Невский, Нева, Пётр.

У меня особое отношение к центру Питера, к главным его местам, т.к. до февраля 1942 года мой отец жил на ул. Халтурина (Миллионной) в доме № 7, кв. 16. на первом этаже с видом на Неву и Петропавловскую крепость, а несколько окон отцовской комнаты выходило на мраморный дворец. Там же, в соседних комнатах, проживали и наши родственники до 1972 года. Потом эти площади занял Морской Регистр.   Я на три года, прощался с городом, с людьми, со своими питерцами.

                                                            Внутренний двор замка, 1966 г.

Внутренний двор замка, 1966 г.

Ребята во взводе собрались разные: тихие, умные, буйные, недалекие, но в основном  хорошие. Привыкаю к обстановке, очень трудно, холодно, сыро и большая нагрузка. Утром приходится бегать по три километра в одной рубашке и гимнастерке (ноябрь месяц), и я попросил у врача (Помазкина) освобождения от длительного бега потому, что мне пока трудно бегать на такие дистанции, не хватает воздуха, сбивается дыхание. Я бегаю пока только до замка «Несвиж». Это бывший замок Радзивилла.

DSC01403

Конец лета, вид на замок со стороны озера.

               
   Замок стоит на вершине искусственного холма в окружении большого рва, заполненного водой, рядом через ров — парк- заповедник, справа и сзади — озеро, в котором местное рыбхозяйство разводит карпов. Из этих озёр вытекает река Уша. Места красивейшие! Недалеко от санатория «Несвиж» около части стоит большой белый костёл, в котором есть действующий механический орган, я его ещё не слышал, но сам костёл производит впечатление огромного собора, внешне ничем не отличающегося от других католических соборов. Вверху на конце шпиля собора установлена радиоантенна, провод свисает почти до земли, но видел его только до трубки, а дальше он терялся из виду. Внешний вид ещё не говорит о внутреннем убранстве костёла. Есть книга «Несвиж», в которой говорится о жизни династии панов Радзивилловых.

 DSC01404

                                           Вид с птичьего полёта. Справа от костёла, территория учебного батальона.

DSC01405

 Вид на костёл и замок.

                     В народе ходит много легенд. Говорят, что между санаторием и костёлом есть подземное соединение, т.е. ход и ещё, подземным ходом сообщения связаны этот костёл с другим, который удалён от него на 13 километров. В подземелье костёла находится родовая усыпальница многих поколений Радзивиллов, которые несколько веков правили этими местами и были очень влиятельными особами в литовских княжествах и панской Польше. Рядом с костёлом стоит звонница.

DSC01407

 Вид на костёл со стороны входа на дамбу, которая ведёт к замку.

              В настоящее время г. Несвиж небольшой  чистенький городишко со смешанным городским и сельским населением численностью  14300 человек (по переписи 2009 г.). По вероисповеданию — католики и православные, но во время службы костёл посещало не так уж много народа. Орган в костёле механический и меха органа накачивал хромой сторож, крупный такой, с виду злой и суровый старик. Православного храма в Несвиже я не видел.

По наведенным историческим справкам г. Несвиж упоминается с начала ХIII века. И вся история становления Белоруссии нашла отражение в истории этого городка. Все значимые для России войны проходили через эти края, хотя город стоит в стороне от главной смоленской дороги. Если только проследить по основным историческим вехам, то здесь сталкивались интересы Литвы, Польши, Швеции, Украины и России. В те далёкие времена эти земли поочередно входили в состав то Киевского, то Литовского, то Волынского, то Галицкого и Полоцкого княжеств. В периоды татарского нашествия, ввиду ослабления влияния российских княжеств, верховенство над этими землями взяла себе Литва. В Великом княжестве Литовском (ВКЛ) того периода официальным государственным и литературным языком был так называемый «русский» канцелярский язык, в котором преобладали элементы белорусского, украинского и польского языков.

С конца XIY века положение в Литовском княжестве начало меняться. Создалась угроза распада великого княжества. После ослабления Литвы под натиском опустошительных крестовых походов литовский князь Ягайло заручился политической поддержкой панской Польши, женившись на наследнице польского престола, и одновременно становится польским королём. Влияние католиков усиливалось, активные действия униатской церкви вызывало недовольство части белорусского крестьянства.

2014-05-01 20-31-22 Часть 1 ХОР. вос.Розанова 13г.docx - Microsoft Word 

 

 

 

 

 

План части Несвижа.

2014-05-01 20-32-00 Часть 1 ХОР. вос.Розанова 13г.docx - Microsoft Word                                                                          Старая карта Несвижа и его окрестностей.

Влияние православной церкви не было доминирущим в этом регионе.   Сказывались последствия татаро-монгольского нашествия на восточные земли. Тем не менее, последовавшее за этим усиление Московского княжества в XY веке позволило ему укрепить на короткое время своё влияние в этом регионе. Войны с Литвой велись на протяжении двадцати двух лет (с 1500 по 1522 г.г.). Постоянно в ходе истории с переменным успехом велись военные действия с разных сторон по контролю, захвату и разделу этих земель.

В начале XY века великий князь литовский отобрал Несвиж у местных вельмож и отдал его литовскому феодальному роду Корыбутовичей. В 1492 году литовский князь передал Несвиж во владение феодалу Петру Яну Кишке. Выдавая свою дочь замуж за крупного феодала Яна Радзивилла, Кишка отдал Несвиж роду Радзивиллов. И с 1513 года г. Несвиж и окружающие его земли перешли во владения крупного литовского феодала Яна Радзивилла и на протяжении 426 лет принадлежали этому роду. После смерти Януша Богуслава в 1669 году (прекращение одной из ветвей рода Радзивиллов) г. Несвиж, с этого  момента, стал официальной резиденцией княжеского рода Радзивиллов.

 

DSC01409                                DSC01408   

 

 

 

 

 

 

 

 

Фамильная усыпальница Радзиволлов в подвале костёла. 72 саркофага.

В бытность нашей службы ходили слухи, что потомки Радзивиллов в настоящее время проживают в Италии. Разные были истории, связанные с правлением Радзивиллов, которые нашли отражение в разных местных преданиях и легендах, передаваемых в устной форме. Богатая история этого городка.

В средние века многие города Европы и Литвы жили по так называемому «Магдебургскому праву», которое давало полную автономность городов в вопросах руководства городской жизнью, поддержание правопорядка и судопроизводства. Принадлежность к данному союзу давало право городу иметь свой герб. Несвиж получил такие права в 1586 году. В городе была своя Ратуша, и действовал Магистрат (выбранный гражданами свой городской совет). В 1560 году в Несвиже была оборудована и действовала одна из древнейших типографий Европы, в которой печатались разные образовательные книги, в том числе и первые книги на белорусском языке.

Большие события происходили в разные исторические периоды и вехи, они тесным образом сплелись с историями соседних государств и народов. Тяжелое бремя «смутного времени» которое переживала тогда Московия, и последующая за ней военная экспедиция на запад, предпринятая царём Алексеем Михайловичем (Тишайший) в 1654-1667 годах, привела к тому, что численность населения, преимущественно в больших городах восточной части ВКЛ и Речи Посполитой (в основном эта территория нынешней Белоруссии), уменьшилось боле, чем на половину. Была уничтожена элита литовского народа. Часть людей была уведена в рабство. Эта экспедиция Алексея Михайловича Романова была связана, в основном, с решением политических задач и с борьбой православной церкви против униатской и католической церквей. Это было прямым продолжением внешней политики Ивана Грозного, который кровавым способом решал вопросы расширения западных границ своего государства. И эта борьба неоднократно возобновлялась в другие исторические периоды отношений России и Белоруссии (ВКЛ).

2014-05-01 20-32-52 Часть 1 ХОР. вос.Розанова 13г.docx - Microsoft Word

2014-05-01 20-33-25 Часть 1 ХОР. вос.Розанова 13г.docx - Microsoft Word

 

 

 

 

 

 

 

2014-05-01 20-34-12 Часть 1 ХОР. вос.Розанова 13г.docx - Microsoft Word

 План- карта  Несвижа  1604 год.

Упоминания о Несвиже относятся и ко временам Петра Алексеевича, когда он параллельными курсами, отступая и заманивая Карла вглубь территории Малороссии (Украины), под Полтавой нанёс ему сокрушительное поражение. Достойно ответил Карлу за своё поражение под Нарвой. Несвиж шведы почти полностью разорили и разрушили, когда двигались к Полтаве.

Ко временам А.В. Суворова в войне с польскими конфедератами. Малыми силами он (Суворов А.В.) выступил к Смоленску из Ладоги в ноябре. Несмотря на бездорожье, множество болот, сильную непогоду и короткие ноябрьские дни прошёл с «Суздальцами» за 30 дней более 850 вёрст; и за весь этот поход заболело всего 6 человек, и только один пропал без вести. В Смоленске А.В. Суворова задержали, т.к. в Польше события уже несколько утихли. Весной 1766 г., пройдя путь от Минска до Варшавы в 600 вёрст за 12 дней, нанёс повстанцам большой урон. Суворову с 4-мя тыс. чел. был «вручён» Люблинский район, где обязали его наблюдать за Великим гетманом Литовским графом Огинским. Однако Суворов видел, что необходимо как можно скорее покончить с ним, и первого сентября он самовольно принял решение двинуться в поход. 12-го сентября у Несвижа Суворов узнал, что Огинский с 4-5 тыс. человек — у Столовичей. У Суворова было в то время всего 822 человека, и он решил взять неприятеля внезапностью, ночью. Бой был очень упорный. Лишь к 11 часам удалось сломить сопротивление литовцев. Несмотря на помощь Беляка, с двумя полками улан, части Огинского бежали. Столовичский поход – в 4 дня более 200 вёрст и победа – сделала Суворова весьма известным на западе. По доносу Веймарна (непосредственного начальника и завистника Суворова) в военную коллегию за самовольный поступок он требовал наказания Суворова, но А.В. Суворова наградили орденом «Св. Александра Невского».

2014-05-01 20-34-55 Часть 1 ХОР. вос.Розанова 13г.docx - Microsoft Word

Топографическая карта окрестностей Несвижа

В период войны 1812 года, под натиском превосходящих сил Наполеоновских армий, при отступлении русских войск силами двух армий, Барклая с северо-запада и Багратиона с юго-запада к Смоленску (намеченному месту встречи двух этих армий). Багратиону приходилось поспешать, избегая встреч с основными силами противника, закрываясь от них арьергардными частями казаков Платова, Дорохова и др. Перевес сил тогда был явно у Наполеона. Русским войскам необходимо было тогда отступать без больших боёв. Багратиону постоянно приходилось менять направления движения своей армии, исходя из данных активной разведки наших авангардов и арьергардов. Прямая дорога через Минск была уже перекрыта кавалерией Даву. Наполеон был очень недоволен действиями своих сил.

24 июня князь Багратион достиг Мира, откуда думал открыть дорогу на Минск, но получил донесение, что от Вилейки и Воложина двигаются огромные силы французов, а также от Новогрудка войска Иеронима угрожают ему с тыла. Багратион вторично меняет направление движения – на Слуцк и Бобруйск, чтобы искать соединение с 1- ой армией  Барклая через Могилев.

2014-05-01 20-35-36 Часть 1 ХОР. вос.Розанова 13г.docx - Microsoft Word

 Атака донских казаков около Несвижа, 27 июня 1812 года.

26 июня, в день вступления 1- ой армии (армия Барклая) в Дрисский лагерь (на левом берегу изгиба Зап. Двины) Багратион прибыл в Несвиж, где остановился на трое суток, чтобы дать отдых своим войскам, сделавших с обозами в течение 10 дней по дурным дорогам и глубоким пескам 240 вёрст. Государь был очень доволен действиями князя Багратиона и, рассчитывая, что он, по соединении с Платовым и Дороховым, в состоянии отбросить Даву, предписал ему пробиться в Вилейку или, по крайней мере, на Минск. Приказание это застало 2-ю армию в Тимковичах на переходе из Несвижа в Слуцк, и потому в то время не могло быть исполнено.

Во время стояния Багратиона в Несвиже Платов занимал Мир с отрядом у Карелиц, где столкнулся с авангардом короля Иеронима, действовавшего крайне вяло. 18 июня Иероним был в Гродне и простоял там четыре дня, чтобы подтянуть тыловые колонны и наладить продовольственное снабжение войск. Наполеон, выразив свое неудовольствие, потребовал от него решительных действий. С корпусом Понятовского впереди, Иероним выступил из Гродны 22 июня и 26-го дошёл до Новогрудка, а передовой его отряд — до Корелиц, пройдя за четыре дня 120 вёрст. Здесь у «Мира», казаки Платова заманили поляков в засаду в лесу и решительно атаковали их, при содействии кавалерии Васильчикова, вентерем; поляки были обращены в бегство, оставив в наших руках много пленных и хороший обоз.

Не имея возможности пройти через Минск, князь Багратион пошёл усиленными переходами от Несвижа через Слуцк и Бобруйск, к Старому Быхову, чтобы оттуда пройти через Могилев на Оршу, где предполагал встретиться с Барклаем, отступавшим в то время от Дриссы к Витебску. Тем не менее, Багратиону пришлось идти к Смоленску другим путем, умело избегая ловушек французов, т.к. Даву бойко шёл по главной смоленской дороге и всячески пытался перегородить ему путь. Активные действия казаков Платова позволили получать Багратиону достоверные сведения о движении французов и наносить передовым отрядам Даву ощутимые уроны, что сильно задерживало их продвижение и держало в постоянной тревоге и страхе.

По ходу продвижения войск Наполеона вглубь России на стороне французов в составе литовской шляхты выступал и князь Радзивилл, он за свой счёт выставил трёхтысячный уланский полк, который первый вступил в Вильно. На обратном пути русские войска, преследовавшие отступающих французов, разграбили и разрушили г. Несвиж и замок. В рядах войск М.И. Кутузова принимали участие и белорусские войны в бой эти полки и соединения ходили под своими знамёнами (бело-красный-белый, и на своих стягах имели «Погонию», герб Великого княжества Литовского), и прославили они себя при Бородинском сражении, воюя против своих соплеменников.

Богатая и сложная история белорусской земли тяжёлая она и кровавая. Вторая мировая война, сколько кровушки подпустила. Практически было уничтожено почти всё еврейское население Белоруссии и Польши. Сколько жизней принудительно окончили свой путь на этих землях? Страшно себе представить. А, сколько трагедий, переделов и перетрубаций перенёс белорусский народ за всю свою историю? Пусть об этом пишут, говорят и разбираются между собой историки. Многого мы ещё не знаем. Страшно то, что не знаем мы правды!

**********

Территория учебного батальона, где мы располагались, представляла собой усечённую пирамиду, огороженную с трёх сторон забором, а с четвёртой, большой стороны — естественной границей служил берег озера, с которого можно было любоваться на замок.

Там наши ребята тайком ловили рыбу (карпов), т.к. в этом озере их разводили. На участке расположились здания учебных корпусов,  радиомастерских, казарма, лазарет и другие мелкие одноэтажные построечки и пристроечки. В центре был расположен небольшой плац. На выходе с территории из проходной, с правой стороны за аркой, проходила дамба метров около трёхсот до замка. Вдоль дамбы с обеих сторон росли большие деревья, кроны которых смыкались, образуя зелёный живой тоннель, а по обоим берегам дамбы справа — озеро, а слева – небольшое озерцо и далее обширное топкое болото.

Основной городок части находился недалеко от учебного батальона на расстоянии около трёхсот — четырёхсот метров, и их надо было пройти по улице, мощённой булыжником, меж частных домов и участков города Несвижа. И мы каждый день по несколько раз ходили туда и обратно строем с песнями в столовую на завтрак, обед и ужин в любую погоду. В строю чувствуешь себя как — то странно, индивидуальность смыта, все как один одеты и двигаются одинаково, противно. Все наши действия выполнялись по команде, в том числе и «сесть» за стол, «встать» и т.д. Строй и муштру я ненавижу.

В учебном батальоне много людей, и все — очень разные, вернее разница между ними большая. Особенно это сказывается сейчас, когда для всех время трудное, заставляет каждого человека действовать самостоятельно, принимать свои решения, требует больших физических и моральных напряжений. Ребята притираются между собой, к  новой обстановке, к новым друзьям.

DSC01410 План части Несвижа, где просматриваются территории учебного батальона и основного городка.

  В этих случаях сказывается их натура, убеждённость, интеллект, физическая и моральная сила в большей степени. Каждый, хотел он этого или нет, формирует своё пространство и место в коллективе, среди таких же как и он ребят, а это очень сложно. Появляются лидеры явные и мнимые, и каждый занимает своё место по степени уважения к нему коллектива. Сбиваются группки товарищей, как правило, очень сходных между собой внутри самой группки. Объединяет их, как правило, жизненные интересы и сходство в убеждениях.

 DSC01411

        Начало моей службы на «учебке», Розанов

Но есть и индивидуалисты, которые остаются одни и не впускают никого в свой внутренний мир. Им очень сложно быть в коллективе. Есть и такие, которые в силу своей малограмотности и невежества остаются одни. Коллектив их не принимает. Один такой у нас иголки пытался глотать, когда его распекал офицер на общем собрании взвода. Как он сумел напиться в учебном батальоне, когда никого и никуда из нас не выпускали за пределы учебного городка? Тогда его во время спасли. Офицер, увидев, когда тот стоя перед строем,  пытался проглотить иголку, которую вытащил из пилотки во время «разборки полётов»,  набросился на него и крепко схватил за руку. Потом спустя два года, стоя на дальнем посту в ночное время перед сменой караула этот солдат стрелялся, но не удачно, выжил. Его спас сержант, разводящий. Пуля задела нервы левой руки, он потерял много крови (была задета артерия левой стороны в области шеи на выходе пули (стрелял он себя в грудь, метил в сердце)), на дежурной машине его увезли в санчасть, а потом в госпиталь. После выздоровления, его рука плохо работала (был задет нерв) и его комиссовали. А причиной такого поступка было то, что он из дома, от друга получил письмо, что его девушка ему не верна, вот он и хотел покончить с собой. А до армии был сапожником в прямом смысле, тупой и неграмотный. Непонятно, как таких набирали в наши части?  По  слухам, до армии он был сапожником в военном училище, вот по блату его сюда и направили.

Потянулись унылые учебные дни по освоению начальной военной подготовки. Поднимали нас в семь часов, туалет и на зарядку в нижних рубашках или в гимнастёрках без ремней, иногда в зимних шапках. Потом умывание, бритьё, туалет и т.д. В восемь часов построение на завтрак. В девять начало занятий. В два или три часа обед, в восемь ужин и в десять отбой. И так каждый день. В пятницу баня. Суббота и воскресенье выходные, но и их тоже занимали, то просмотр кино, то лекции и т.п. В увольнение на «учебке» нас не пускали. Разучивание строевых приёмов, уставов, политзанятия, материальная часть — сборка, разборка автомата «АК-47» на время. У нас на вооружении были автоматы «Калашникова» с откидным металлическим прикладом. Занятия в поле (на полигоне) отработка приёмов с автоматом, ползание по мерзлой земле «по-пластунски» и т.д. Однообразие занятий и тем угнетает. Политзанятия проводятся по содержанию передовиц в жутких пересказах, без анализа событий плоско и тупо, спорить — себе вредить. Все говорят и повторяют одно, а думать могут другое, но молчат. В конце ноября убили Джона Кеннеди, конечно, это — заговор элиты американской верхушки толстосумов. Даллас — это же бывшие рабовладельцы и чёрные там совсем не свободные, как в других местах Америки. Там другая Америка, другие нравы. В мировой истории Кеннеди останется как человек, не развязавший третьей мировой войны, а готов был. В начале семидесятых не поддался на провокации Хрущёва, когда наши тайно разместили ракеты на Кубе (американцы в Турции разместили свои ракеты), перевозя ракеты на Кубу на кораблях торгового флота, а американцы корабли эти захватили и публично разгружали в своих портах. Тогда наши корабли стали ходить на Кубу в сопровождении боевых кораблей и подводных лодок, и всё это доходило до очень острых ситуаций. Мир тогда реально стоял на грани атомной войны, и эта напряжённость висела в воздухе. В газетах прямо об этом не печатали, но мы уже умели всё читать между строк и из косвенных гласных, доступных эпизодов делали свои правильные выводы. Потом ходили разные слухи, и они дополняли полноту общей картины без мелких подробностей, а потом это всё подтверждалось. Толька Збиняков, (мой дружок) который служил в Германии в 1962 году, потом рассказывал, что они спали в то время в казармах в одежде с оснащёнными автоматами в ожидании боевой тревоги. Американские танки барражировали вдоль границы, где они стояли, и их стволы были направлены в нашу сторону. То же было и с нашей стороны. Было очень напряжённо в мире, прямо ощущение сгустившегося воздуха. Сейчас всё взлетит, но к счастью всё хорошо закончилось.  К 1963 году обстановка разрядилась и такой напряжённости уже не ощущалось. От этих времён остался только устная присказка, что Нина Петровна (жена Хрущёва) никогда не выйдет замуж за Онасиса. Что интересно имел в виду автор??? Мы тогда очень хорошо понимали скрытый смысл таких высказываний.

Ребята у нас собрались разные. Много было крупных ребят, и некоторым из них (Гене Сушко) давали двойную порцию в столовой. Саша Уралов, Саша Курусь, Толя Федоров, Валя Тихомиров они выделялись своим ростом и габаритами. Гена Сушко был боксёром в тяжелом весе, работал по первому разряду.

В один из дней, выстроили весь состав учебного батальона и предложили выйти вперёд тем, кто умеет петь. Все постеснялись выйти, тогда устроили всем прослушивание. Меня выбрали. Выбрали и Витю Никифорова. Набралось много народа на целый хор. И с той поры нас вечерами начали гонять на репетиции. Учили разные солдатские песни. Вместе с нами пели некоторые музыканты оркестра. Руководил хором командирр муз. взвода к-н Шаров, а потом Миненко, солдат срочной службы нашего призыва из Белоруссии. К нашему выпуску готовился праздничный концерт своими силами. Перед нашим выпуском концерт состоялся, а хор сохранился на протяжении всей моей последующей службы. Потом уже в него включили  жён офицеров, и хор тогда стал звучать очень хорошо. Иногда наши выступления записывали на плёнку, а также, мы давали концерты в домах культуры, в совхозах и даже в Минске на день чекиста в большом полном зрителей зале (кажется, в клубе им. Дзержинского). Два полных отделения концерта (хоровое пение, сольное, танцы, танцы народов (грузинские)). К тому времени в репертуаре нашего хора были белорусские песни, песни партизан на белорусском языке, «Калинка» (очень хорошо звучала, соло исполнял старшина Березнев). Пели «Бородино» и много других песен, название которых уже и не помню. На смотре самодеятельности среди наших частей в то время мы заняли первое место, и это было здорово! Однажды, спустя уже несколько лет, когда на какой — то праздник мы давали полный концерт, в два отделения, в местном РДК, из Минска приехал известный деятель культуры Белоруссии и большой знаток хорового пения Ширма (старенький белёсый, седой дедок) и ему наш хор очень понравился. Моё участие в самодеятельности давало возможность побыть в неформальной обстановке хоть какое-то время.

Интересные и по своему яркие личности были в нашем взводе. Вульфсон Геннадий — по национальности еврей, но я не хочу сразу вешать какие-то ярлыки и обращаю внимание на его национальность только потому, что он является представителем этой национальности. У меня нет никакой ксенофобии по национальному признаку. Когда я учился в 8-ом интернате (1957-59 г.г.), я дружил с Витей Рудаевым и Геной Левитиным – евреи, с Геной Ким – кореец, и никогда даже мыслей не было сомневаться в них. Я их защищал, если нужно было, и обижать никому не давал. Со слов Вульфсона, он занимался самбо и имеет третий разряд. Он был очень вспыльчив, горяч, но на самом деле трусоват, подтверждается это многим. Его достаточно немного обидеть, толкнуть, наступить на ногу, притиснуть в дверях, он сразу взрывается, строит из себя какого — то аристократа, часто вставляет в разговор наименования дорогих блюд, которые он, якобы, часто потреблял и которые подают только в хороших ресторанах. А сейчас мы находимся на «учебном», ходим голодные и пока не наедаемся. И вот сидя за столом после обеда, он говорит: — «Сейчас бы поросёночка или цыплят табака, коньячку …… и т. д.»??? Он рассчитывает, что на него будут смотреть как на сверхчеловека. Это иногда ему удаётся, но в основном все его «вставки и выступления» проходят бесследно. Хвалится, что имеет третий разряд по стрельбе. Я был с ним в паре на стрельбище, он стрелял в мою мишень (как он говорит по ошибке), но лучший результат приписали мне — всего 25 очков. Вторую мишень я поразил с первого предъявления, а он — с пятого выстрела и то, с третьей очереди, мне вышло на пятерку, а его вернули назад на позицию.

Когда вся учебная часть была поднята по тревоге, а это было 1 декабря, нам надо было бежать в полной выкладке до Каролины по дороге через Заозерье мимо парка, это примерно три или три с половиной километра. В конце бега Вульфсон якобы помогал Валерке Лебедеву, но это было на последних 200 – 300 метрах, и при каждом удобном случае он вставлял в разговор то, что он помогал Лебедеву. Однажды вечером после отбоя он смело кричал на всю казарму, о превратностях солдатской службы, вставляя матерные выражения, и то после того, когда сержант закрыл дверь. Я ему посоветовал, если он – такой смелый, пусть также кричит при сержанте, его такое предложение взорвало, но меня это меньше всего трогало, потом он успокоился. Командиром взвода у нас был сержант Зайцев, маленький такой, улыбчивый, весёлый и хороший парень из Москвы.

Поведение за столом у ребят было разное, кто-то выбирал себе лучшие куски, кто — не обращал на это особого внимания и не унижал себя таким поведением. Во время завтрака Вульфсон всегда первый хватался делить масло (пайку в 100 гр. на десять чел.) и почему то получалось, что всегда ему доставалась пайка больше чем другим, и брал он её тоже первый. Как то терпение моё лопнуло, и я ему предложил поменяться порциями масла и сказал, что он оставляет себе порцию больше чем у других. Он вспыхнул, гневом озарилось его лицо,  побледнел и говорит: «Подлец ты Розан, если ты хоть раз ещё скажешь так, то я тебе  морду набью». Я совершенно спокойно ответил: — «Если я увижу за тобой это, то я каждый раз буду говорить тебе пока мне не надоест, а пугать меня нечего, я не из  пугливых, и нервы у меня крепкие». Эти слова произвели на него действие, он отвернулся и больше не говорил мне ни слова. А вечером, после того, как нам сделали профилактические уколы (от гриппа), он огрызнулся на меня, а я ответил ему, что он — дурак. Перед ужином его отвели в санчасть, он жаловался на своё здоровье — косил.

DSC01412   Взвод учебного батальона, ноябрь – декабрь 1963 г. (снизу — вверх, слева — направо – во всех последующих фотографиях) Остапенко, с-т Зайцев, ?. Второй ряд – Сушко, Никифоров, ?, Донде, Никитин. Третий ряд – Розанов, Яковлев, Гавриленко, Батунов, Лебедев. Стоят – Тихомиров, Костерев, ?, Миненко, Вульфсон.

               Постепенно, как бы исподволь, я приводил свой план по обустройству себя в этой армейской обстановке в действие. Чувствовалось, что офицеры к нам присматриваются, подбирают людей в свои команды. Вопросы об умениях и гражданских «достижениях» всё чаще и чаще приходили с их стороны. В беседах с ними я иногда говорил, что я был чертёжником, что даже замещал на работе технологов, когда они уходили в отпуск. Всё это было враньё с моей стороны, а кто будет проверять?  Что я знаю хорошо, так это — читать технические чертежи и хорошо разбираться в них. Умею чертить, немного рисовать. Мне несколько раз в разных инстанциях приходилось повторять свою легенду «чертёжника», и ни на что другое я не соглашался. Постепенно меня так и воспринимали и уже говорили обо мне только как о «чертёжнике».

Сегодня день присяги, долгожданный день. Долгожданный потому, что после него нас переведут в подразделения, в роты, а в ротах другой порядок, больше свободы, свободного времени, и это свободное время можно использовать для самообразования, что для меня очень важно, т.к. всё свободное от службы время я попытаюсь употребить на это. В роты мы, конечно, не попадём сразу после присяги, но присяга это время ускорит. Самое вероятное это то, что нас определят в подразделения после 20 декабря — «день чекиста» значит это наш день!

Моё самое  большое желание — попасть в штаб чертёжником. Эта работа, по моим представлениям, даст мне больше свободного времени, частые поездки домой и общение с образованными людьми (офицерами). Коля Мороз (старшина срочной службы, инструктор полит. отдела по комсомольской работе) обещал меня устроить в штаб, обрисовав это место как самое лучшее, но предупредил, что от меня будут требовать жёсткую дисциплину, т.е. не пить, не ходить в самоволки, хорошо работать. На счёт работы и дисциплины я не боюсь, т.к. нарушений в этой области я не имею. Я даже не курил. В детстве один раз попробовал закурить целую папиросу, меня вырвало и «Всё!» — сказал я себе и больше никогда не поддавался такому искушению. Потом, со временем, я достаточно хорошо разобрался с механизмами негативного воздействия алкоголя и никотина на организм и сознательно исключил их из своей жизни, чтобы не иметь никакой зависимости, т.к. всегда стремился к свободе внутренней и внешней, в мыслях и в действиях.

DSC01413  Приём присяги — 20.12.1963г. П. п-к Мангутов, у знамени Маркин.

                                                  На трибуне – н-к тыла ?, п.п-к Кочетков, п-к Серый, к-н Котляр ?.

Больше всего боюсь того, что не совсем умею писать шрифтом, а особенно тушью, но меня успокаивает то, что все необходимые навыки и знания, в этой области, я приобрету только после практической работы, лишь бы назначили  чертёжником, а всё остальное, что зависит от меня,  постараюсь приложить все усилия. Очень большое осложнение для меня может составить то, что на это место претендуют многие. Главное, чего я добился это то, что они отказались (пока на словах) от этого места. Игорь Митрофанский — чертёжник, бывший студент второго курса технического вуза, в беседе с ним я добился, что он откажется от этого места, предоставив его мне. Надеяться на его слово(?) (ха – ха!), хотя я ему и хочу верить, но полностью рассчитывать на его слово не могу, т.к. в последний момент человек может повернуть и поступить против своего обещания, особенно, когда идёт речь о «тёплом» местечке в штабе. Буду надеяться на лучший исход дела. Буду планомерно добиваться своего.

Сегодня мы проводили часть наших ребят в сержантскую школу. В эту школу уехали из нашего взвода: Сушко, Яковлев, Вульфсон, Бабаев, Гамборян. И только сегодня я узнал, что Бабаев учился в РУ-1, в группе слесарей ремонтников. Из всех, кто уехал в школу, мне нравились Яковлев, Бабаев и Сушко, хорошие ребята.

Присягу принимали быстро, я был двадцать четвёртый. Читал, говорят хорошо, краснел. В этом принятии было что-то торжественное, что заставляло всех двигаться скованно, с напряжением. После принятия присяги нам всем вручили знаки «Гвардия», т.к. полк наш был гвардейским, с наименованием «Митавский», за успешные бои в Латвии летом 1944 года под Митавой (Елгава). Наша часть была сформирована в начале войны поздней осенью, 28 октября 1941 года (день части), под Москвой (в районе Марьиной рощи) там был и сформирован восьмой отдельный батальон связи, в состав которого входило три роты. В батальоне были призывники из Москвы, Владимирской области, Чувашии, Татарии. А в декабре 1941 года восьмой отдельный батальон связи был включён в состав 1- ого Гвардейского стрелкового корпуса, в составе которого прошёл всю войну. Командиром батальона был подполковник, а затем полковник, Брижан Михаил Петрович. Он прошёл с батальоном всю войну. Довольно подробно военные события описываются в «Воспоминаниях о войне Медведева С.П. (1922-2006 г.г.)», бывшего гвардии старшего сержанта третьей кабельно-шестовой роты, 8-го отдельного, Гвардейского, Митавского батальона связи. (mgs505.narod/ru/rem1/Remember/01.).

У нас теперь от отделения осталось всего пять человек. С субботы на воскресенье был дневальным, стоял ночью у тумбочки, не совсем понравилось. День прошёл как-то скомкано и неполноценно. За обедом дали гречневую кашу с котлетой, гороховый суп и кисель, не густо, но было много всего потому и наелись. Да мы уже стали наедаться, привыкли к еде, и на столе много всего оставалось, когда мы уходили. Это не то, что раньше, когда сметали всё, и после нас был абсолютно чистый стол, ни одной корки. Только никак не могли привыкнуть к чёрному хлебу, который делали с примесью кукурузной муки. Хлеб был на ощупь как резиновый, серо-зелёного цвета, всегда немного влажный и сильно ноздреватый. Из такого хлеба можно было лепить как из пластилина. Хлеб совсем не хранился, быстро черствел , превращался в камень и был не вкусным. Это последствия увлечения Хрущева кукурузой, т.к. при выпечке такого хлеба добавляли кукурузную муку. Спустя некоторое время осенью (14 октября) 1964 года Хрущёва сняли с поста генерального секретаря и нам стали давать хороший чёрный и белый хлеб. Вообще к еде, которая была у нас на столах на протяжении всей службы, я относился сдержанно и критически. Я не ел того, что с моей точки зрения было не съедобным: очень кислые щи с непонятным плавающим красным жиром или откровенно не вкусную, разваристую гороховую кашу из концентрата (неприличное зелёное месиво), «шрапнель» или другие стандартные армейские блюда. Я их не ел, и отъедался в другие дни, когда пища не вызывала у меня сомнений. Почти всегда можно было попросить добавки. В целом кормили нас хорошо, три раза в день, и кухня была приемлемой, но иногда некоторые блюда выпадали из этого ряда. Нам даже иногда давали копчёную селёдку, я так понимаю, что коптили её сами работники продовольственной службы. Наш дневной паёк в денежном выражении составлял примерно — 1,48 руб. в день — по нормам пограничного пайка, и был он выше общеармейского (1,32 руб.) (Точные цифры не помню, могу ошибаться). Ел я всегда медленно, не торопясь, спокойно пережевывая еду, тем и сохранил сой желудок и здоровье.

В части работали вольнонаёмные в разных сферах, но их было немного. Обслуживали котельную, ларёк-буфет, работали в штабе и т.д., но самые интересные были отец с сыном, которые работали на нашей свиноферме. Называли мы его (отца) — комбат 4-го батальона. То, что оставалось от нашей трапезы, поступало в лоханку для свиней. Интересно, что сын был очень похож на отца, просто его копия только в молодости. Худые, небольшого роста, длинные мясистые носы и бесцветные глаза на белых лицах пепельного цвета. Иногда, когда все уже солдаты поели, и оставалась еда, они вдвоём могли спокойно съесть с аппетитом целый котелок каши, который был рассчитан на десять человек, при этом, оставаясь худыми. Всё уходило, как в  прорву. Они по своей работе околачивались около кухни и после приёма нами еды просили поваров накормить их. И было такое впечатление, что еда для них была высшим наслаждением в жизни. Однако, они были простыми, приветливыми людьми, но не опрятными и грязноватыми. Развозили еду на полковой лошади, убирались в свинарнике и следили там за порядком.

За эту неделю произойдут события, которые могут определить мою дальнейшую судьбу. Уже до принятия присяги командиры подразделений начинали подбирать себе людей. На этой неделе надо заказать телефонный разговор с Ленинградом. В субботу будет полковой концерт, и я буду участвовать в хоре, петь  вторым голосом.

Тяжело сейчас запомнить все уставы, но они этого требуют. Были повторные стрельбы.

Я занял первое место, выбив из автомата АК-47 (№ СП 59-31) 30 из 30 на первом рубеже (50 м.) и первой очередью поразил вторую, ростовую мишень (300 м.).

Как то ночью, нас всех подняли по тревоге, и мы бежали двадцать километров с полной выкладкой по заснеженным зимним скользким дорогам в очень сильнейший мороз. У Каролины высадился «вражеский десант» на расстоянии около десяти километров, и его надо было условно «уничтожить». Бежать надо туда и обратно, и того двадцать. Ночью вскочили по тревоге мы быстро,  построились, уложились в норматив. Ребята, впопыхах, надевали сапоги, не накручивая портянок, прямо через голенища, и как потом, оказалось, сделали они это зря. Я накрутил портянки кое-как, но потом, пока собирались на марш-бросок умудрился накрутить их заново и уже хорошо, плотно. Бежали мы повзводно тесным строем мимо замка и дальше по дороге мимо фруктового сада и одиноких хуторов. От нас валил пар, от нашего дыхания и от наших шинелей, и всё это поднималось вверх и клубы пара были хорошо видны при свете полной луны на фоне звёздного неба. Полная луна освещала фантастическим светом нас, дорогу,  деревеньки на пригорках и кромку леса вдалеке. Собаки тревожно, дежурно лаяли, и кое-где в домах зажигался тревожный свет. Лай собак сопровождал нас на всём протяжении нашего пути, и они как эстафету передавали нас другим псам, которые задолго до нашего появления, вяло встречали нас своим дежурным лаем. Одно время мы бежали, затем  по команде переходили на шаг, потом опять бежали и опять переходили на шаг и так без остановки до места высадки злополучного «десанта». Останавливаться было никак нельзя, иначе можно было простыть и обморозиться. Офицеры и сержанты бежали с нами. Бежать было очень скользко, из-за наледи, неровностей и бугров на дороге, и главное было — не упасть под ноги ребят, не сделать завала и не сбиться с принятого общего темпа и ритма движений. Каждое бегущее подразделение представляло собой единое целое и, кажется, сдвинь его, поломай, и всё разом рассыпится,  напрочь. В нашем беге была какая-то обречённость и внутренняя злость. Все уже порядком стали уставать, и никто не хотел и не мог делать лишних движений, всё было механически заведено. Спины и шапки ребят покрылись толстым слоем изморози, фантастически сверкающей при лунном свете, а над головами густо валил пар. Главное было себя перебороть и не поддаваться мимолетной слабости и искушению. Бег проходил в каком-то однообразии усвоенных ритмических действий, на автомате, и не хотелось уже этого ломать.

Сзади нас шла машина, подсвечивая дорогу своими фарами, и подбирала тех, кто сильно отставал и не мог уже бежать. Некоторые симулировали крайнюю усталость, и их сажали в машину. Когда мы прибежали на поворотную точку нашего маршрута, в машине уже сидело довольно много человек, среди них был Гена Вульфсон, Лев Верстунин, а других я уже и не помню.

Когда мы прибыли в казармы и осмотрелись, то все были в инеи, на бровях, на шапках и на шинелях со спины, а в сапогах, когда их сняли, оказались гладкие ледышки. Когда уже совсем разделись, то лица были красные от сильного мороза, и было потом много веселья и шуток. Никто не обморозился, никто не заболел. Все высказывали свои впечатления и переживания от этого кросса. Очень многие натёрли ноги до крови, но обморожений не было. А те, кто на пути сел в машину сопровождения, чувствовали себя не так весело, и им нечем было поделиться с нами, да их бы никто и не слушал.

Несмотря на то, что на зарядку и в столовую (иногда) мы ходили в лёгкой одежде, без шинелей, и по городку ходили довольно просто, никаких заболеваний и простуд у нас не было, все были удивительно здоровы и жизнерадостны. В санчасть обращались крайне редко.

 

Сегодня 21 декабря, мы первый раз вышли в караул с боевыми патронами (два оснащённых магазина — 60 патронов), мне достался третий пост в первую смену. Мне бы хотелось в первый раз стоять у знамени, но такой случай не выпал.

В отношении определения меня чертёжником кое — что прояснилось, а именно: когда принимали присягу, а её принимал у нас подполковник Мялковский (зам. командира по тех. части), то когда он уже выходил в дверь, ребята слышали, что он говорил обо мне следующее:  — «Розанов, который чертит? – Да. – Мне придётся его у вас забрать». А когда вызвали меня для принятия присяги, то он сделал ударение на моей фамилии, как будто ему моя фамилия была уже знакома. Капитан Фарбирович вызвал меня для беседы и спрашивал о том, пойду ли я в сержантскую школу? На что я ответил отрицательно, он спрашивал меня о семейном положении, о профессии и, когда я ответил, что я «чертёжник», он сказал: — «А так это о нём говорил начальник штаба?». Я понял, что мои шансы попасть в штаб увеличиваются.

Меня и Митрофанского определили кандидатами в штабные писаря и дали задание тушью, печатным шрифтом, написать что — либо по своему усмотрению. Для работы нам определили канцелярию учебного батальона, где писарем был Томак, он предоставил нам для этого всё необходимое. Шрифтом я писать мог, как и чертить, и особенно разбираться в чертежах, ведь я уже к тому времени два года работал на заводе разметчиком по третьему разряду. Я быстро справился со своим заданием. На листе ватмана  написал «Ленинград» и ещё что-то. И хорошо, что никто не предложил написать текст от руки, т.к. подчерк у меня ужасный, сам иногда не могу разобрать, что я там нацарапал. Сдал свою работу Томаку и пошёл в казарму спать, а Игорь Митрофанский трудился до утра, заполняя свои надписи «заливным шрифтом», а ведь он отказался от должности. Если бы Сергей Сорокин, мой однокашник, остался и не уехал бы с вокзала (когда окончательно формировалась наша призывная команда), то он вполне мог бы претендовать на эту должность. На следующее утро наши труды показали н-ку штаба п. п-ку Диденко и со слов свидетелей он сказал, что возьмёт двоих, т.е. меня и Митрофанского.

Получаю из дома письма очень хорошие и долгожданные, перечитываю их по несколько раз и не могу начитаться. Отвечаю на них аккуратно и пространно. Мысли о доме (гражданке) не покидают меня. Много думаю и воображаю себе о будущей комнате, о том, как и какая там будет стоять мебель, воображаю, что буду дома делать? Как дома буду одеваться?

За эту неделю произошли некоторые изменения. Поставили в учебный батальон нового старшину (Беленький), который водит нас (целый батальон) в столовую строем в шесть рядов от одного городка к другому, иногда бегали от столовой в казарму, горланили песни всей сводной ротой, а я ведь взводный запевала (назначили по принципу, что я пел в хоре), приходилось запевать. Хорошо, что осталось терпеть это издевательство совсем немного, до распределения по подразделениям. Я убедился, что все старшины сплошные солдафоны.

Из школы сержантов вернулись Яковлев, Вульфсон, они не прошли по зрению, а Гамборян – туговат на ухо. Сегодня во время дежурства неожиданно «заболел» Вульфсон — вдруг перестал видеть. Ему не нравилось, что его часто ставят стоять у входа в казарму, он взял и заболел.

Закончилась «учебка», и нас до нового года (во второй половине декабря) окончательно распределили по подразделениям. Основная масса ребят попала в батальоны, остальные — по разным службам и подразделениям. Витя Никифоров попал в ремонтные радиомастерские, как и Саша Гвирц. У Вити очень тонкие волосы, темно-серого цвета, до армии он работал на з-де «Волна», ремонтировал телевизоры народу и увлекался бальными танцами в д./к. им. Горького. Девушка, которую он боготворил, отказалась от него. В его поведении просматривался налёт некой наигранной артистичности. Спину он всегда держал очень прямо, не сутулился (последствия занятия бальными танцами). Интересные у нас были ребята, такие как Женя Шайтанов маленький такой, коренастый с короткой причёской редких светлых волос с большими залысинами на большой голове. Очень весёлый, улыбчивый и всегда дружески настроенный к собеседнику человек. Очень хорошо, азартно и быстро играл в футбол. На гражданке играл за футбольную заводскую команду. На мой вопрос, почему он не хочет серьёзно заняться футболом, он ответил, что однажды во время одной игры на его глазах одному из ребят его заводской команды преднамеренно сделали открытый перелом ноги за то, что он тогда очень хорошо и азартно играл в футбол. Потом уже много лет спустя, на гражданке, Женя Шайтанов попал на своём автомобиле в аварию около Стрельны, ему зажало и переломало ноги, и он скончался на месте от потери крови. Никак не могли его вытащить, очень долго возились спасатели.

Наступил новый 1964 год.

Определили меня в хоз. взвод, куда входили другие штабные писаря (из строевой и всяких хозяйственных служб), повара, киномеханики, почтальон, художник, библиотекарь и представители других вспомогательных служб части. Располагались мы в большой казарме около столовой вместе с муз. взводом, а далее водители тех. части и т.п. Койки двухъярусные. Самые престижные, это нижние. Меня определили на верхний ярус. У  меня на второй день, кто-то заменил мою новую шинель  на  старую. И как я не искал, так и не нашёл своей шинельки, так и проходил в этой старой все три года. Возможно, кто-то из «стариков»  взял её себе на «дембель»?

Первый раз, когда мы сели за обеденные столы хозвзвода (столы накрывались из расчета на десять человек, ели только ложками из алюминиевых мисок и для первого и второго, всё в одну миску, вилок не было, не положено (их трудно мыть, возможно?)) прозвучал вопрос к нам (молодым): — «Кто будет делить масло?». Я согласился делить общую пайку масла в сто грамм на десять человек. А меня спросили (с намёком): — «Набит ли у меня глаз?» (Я ведь работал разметчиком.) Сложность в делении порций состояла в том, что пайка масла была бесформенной. Принцип моего деления заключался в том, что я брал поделённую уже порционную пайку всегда последним. Считал так, что если я поделил поровну, то никого не обманул, всем одинаково, а если кого и наказал, то самого себя и винить тут некого. Было одно преимущество. Это когда масло было мягким. Тогда после окончательного дележа на миске оставались следы масла и после того, когда все разберут свои доли, эту миску я брал себе для второго блюда. И так делил это масло все три года и тогда, когда общая пайка увеличилась до двухсот граммов в день. Правда, когда к нам уже на втором году перешёл Гена Вульфсон, он первым делом схватился за делёж масла и, конечно, не успели все разобрать, как он быстро размазал свою порцию на хлеб. Я взял у него его порцию из-под носа и спокойно съел, а он жутко возмутился и чуть ли не полез в драку. Я его успокоил тем, что спросил, что, если он разделил поровну, то чего он волнуется, ведь мой и его куски одинаковы, он ведь ровно делил, а кто бы в этом сомневался? В казарме он даже драться со мной хотел. После этого он масло уже не делил.

Теперь стало определенно и точно ясно, что работаю я в штабе, в секретной (части) комнате (после месяца проверки), нахожусь при хоз. взводе. Вместе со мной из нашего года призыва оказались: Игорь Якушев (киномеханик) из Вологодской обл., Борис Рудаков (писарь строевой части), Рудольф Аристов (писарь прод. службы), Игорь Митрофанский (писарь штаба), Валера Пакшин (оружейник), все из Питера. Компания подобралась разношёрстная. Из «старых — годков» ребят я подружился с Сашей Богдановым (художником части), с Лёшей Хмелиненым (библиотекарем), с Галлаем (из г. Минска) сержант, который обслуживал полковой узел связи и прямую линию «ВЧ» . Через год его место занял Володя Моисеев из г. Челябинска.  Дружен я был и со многими другими ребятами из других, соседних с нами подразделений. Легко находил с ними общий язык и отношения выстраивал на основе взаимного уважения, дружбы и общих интересов. Много хороших знакомых и друзей было из состава третьего и второго годов службы разных подразделений. Конечно, хорошие отношения поддерживал с питерскими ребятами своего призыва. Сильного расслоения и какой-то вражды, или напряженности среди ребят не отмечалось. Все держались своего круга общения, который определялся в основном местом конкретной службы или командой, года  призыва, особенно это касалось ребят из южных регионов призыва, они формировались по национальным признакам. Возникали устойчивые диаспоры армян, хохлов, казахов, грузин, вологодских, белорусских и питерских ребят, но никакой вражды или недоверия друг к другу и в помине не было. Бывали стычки, но они носили чисто случайный эпизодический характер и отражали конфликты отдельных личностей между собой. Была устойчивая общность всех национальностей, несмотря на то, что каждая из них имела свои особенные характерные, присущие только им, черты. Среди хохлов я нашёл даже знакомых ребят, которые призывались из г. Мелитополя и до призыва проживали в селе Константиновка, где я в своё время отдыхал ещё пацаном, и в далёком детстве играл с ними. Эта родина моей матери.

Так, несмотря на то, что Сашка Верещагин призывался из г. Тбилиси мы (питерцы) полностью принимали его «за своего» и дружили с ним на протяжении всей службы. Хороший, крепкий парнишка. Многие ребята попали служить на наши точки, расположенные в разных местах Белоруссии, где и проходила вся их дальнейшая служба. Иногда они появлялись в части, потом опять отправлялись на свои точки. На таких точках служили: — Саша Верещагин, Валентин Тихомиров, Саша Уралов, Толя Тимошенко, Яковлев, Толя Гавриленко и многие другие ребята из нашего призыва. В части мы виделись с ними редко.

 DSC01414

 

Внутренний вид нашей казармы.

В хозвзводе каждый занимался своими прямыми текущими повседневными обязанностями по разным службам и в какой-то степени были независимы друг от друга. По утрам вместо зарядки мы, штабники, вынуждены были растапливать и топить печи в штабе. В штабе тогда было ещё печное отопление, топили углём, который надо было ещё запасти накануне, а потом и растопить печь до начала рабочего дня. Топить углём сложно. Нужны сухие дрова для растопки, а потом не забывать подбрасывать уголь в печь. Уголь был сырой и мерзлый, плохо разгорался и плохо горел. Помимо своих печей в рабочих комнатах приходилось топить печи начальства. А что делать? Топкой печей мы занимались вместо утренней зарядки. Когда всё с печкой получалось хорошо и ладно, то оставалось время до завтрака ещё подремать немного на рабочем месте. Особенно хорош был прессованный уголь в виде катышек, он и горел хорошо, пыли и грязи меньше. Только через год в штабе провели водяное отопление, но печка в нашем предбаннике осталась для сжигания маленьких партий документов. Большое количество документов мы сжигали в нашей котельной.

По вторникам, после общеполкового  развода, у нас проходили занятия по различным дисциплинам. Слушали дурные лекции о международном положении, которые не переходили рамок газетных статей и пересказывались почти дословно. Никто из ребят их почти не слушал, и обсуждение всегда было вялым. Тем более, что Хрущёва недавно сняли, и все молчок. Все, кто говорил и вторил его словам до снятия, раздувал его тезисы и призывы, теперь выглядели глупо и поджали языки, и уже готовы были его вовсю ругать и хаить, только ждали команды. Майор Дворников (начальникк политотдела) выглядел несколько подавленно, ведь только что он говорил одно, а теперь надо — другое и с такой же убеждённостью, как и раньше. Мерзко всё это.

Новый 1964 год встречали в казарме, накануне торжественное построение взвода, официальное поздравление, затем просмотр телепередач и в койки. Спать не хотелось, сидели, болтали о своих планах на будущий год. Что он нам принесет? Поздно ночью чувствовалось, что что-то назревает у старослужащих, они собирались кучками и бурно что-то обсуждали.

Мы располагались рядом с казармой, где находились ребята из музвзвода и автовзвода. Основная активность принадлежала музыкантам. Их инициативная группа собиралась «принять присягу» у вновь прибывших. Это было данью традиции, которую, возможно, и они проходили в своё время. Принятие присяги, заключалось в том, что новобранец ложился животом на свою койку и его по заднице ( не по голой)  ремнём старослужащего били три раза. Всё это было шутейно обыграно со смехом и прибаутками и никакого принуждения и унижения в этом не было. Все, вновь прибывшие, легли на свои койки, и толпа старослужащих со смехом и весельем проходила от одного к другому, исполняя ритуал посвящения в солдаты. Проводил «экзекуцию» парнишка из музвзвода, смазливенький такой. Бил он не всех одинаково. Валерке Пакшину досталось крепко, даже очень, хотя он был взрослый папаша и у него уже был сын. Дошла очередь и до меня, «экзекутор» стоит и не бьет, и тихо говорит: — «Не могу». Он в растерянности, вижу, что его застопорило. Положение глупейшее. Я ему сквозь зубы: — «Бей!» Он лениво опустил три раза на мою задницу ремень, и обстановка разрядилась, общее веселье и смех и толпа перешла к другому объекту.

В дальнейшем у нас эта традиция уже не практиковалась. К тому времени хозвзвод занимал отдельное помещение в здании штаба на втором этаже, и каждый был сам по себе, большой общности не было. Отношения в коллективе строились на уважении, и никаких «дедовских» замашек и проявлений превосходства или унижения кого — либо не было и в помине. Если уважали кого-нибудь, то и относились к нему соответственно, а если это было «дерьмо», то независимо от года службы и статуса его так и воспринимали.

Как потом мне рассказывали ребята, «прописка» в других подразделениях (батальонах и ротах) проходила не так спокойно и весело, как у нас. Порой в кабельном батальоне дело доходило до больших разборок. Иногда противостояние с «годками» доходило до драк, до сломанных табуреток, до крови. Питерцы были сплочённые и в обиду себя не давали. Ребята были очень здоровые и крепкие (Гена Сушко, Саша Курусь, Толя Фёдоров, Саша Уралов и др.). Спокойнее было в радиорелейных подразделениях, особенно на точках. Потом всё утихло и успокоилось, когда пошла настоящая служба, питерцы подтвердили свою квалификацию и умение решать грамотно дела. Быстро разобрались со сложной техникой, быстро вошли в курс дела, и стали классными специалистами. Очень многие ребята призывались из институтов, с начальных курсов технических вузов. Очень многие из них имели специальное техническое образование, имели опыт работы на производствах радиопромышленности, имели десятилетки за плечами и общий уровень был выше, чем у призывников других регионов.

В казарме у нас была двухпудовая гиря, и новобранцев «пропускали через неё». Надо было выкинуть её над головой, и чем больше раз её выкинешь, тем уважительнее к тебе относились. Верховодили у нас вологодские ребята из маленьких посёлков и городов (Луговой, Барков, Вишняков). Примитивные, малообразованные, по сути, еще дети, но с норовом и амбициями, ведь они перешли уже в категорию третьего «дембельского года».

Среди них Вишняков был более спокойным и выдержанным, а Луговой и Барков  с неоправданными амбициями. Барков даже хотел поступить в училище КГБ, но вернулся с экзаменов понурый и скучный – не подошёл системе, сказали ему, что интеллекта не хватает, общее образование и культура хромает. Они не ровно ко мне дышали и пытались вызвать на конфликт, но гирю я выкидывал больше, чем они, и это их сдерживало. Однажды в туалете Барков словесно попёр на меня, а я — с кулаками на него, готовый его размазать по стенкам, он отступил и быстро ушёл, после этого никаких эксцессов в мой адрес с их стороны не было. Тем более, что у меня много было друзей и хороших знакомых годков с других подразделений, соседних с нашим, которые пользовались большим уважением и авторитетом среди своих ребят и уважали меня.

DSC01415

Состав хоз. взвода «дембельского состава», лето 1964 г. Лёша Хмелинин — библиотекарь, киномеханик?, Вишняков, с-т Зайцев, Барков, п. п-к Кочетков, Луговой, с-т Березнев, ?, с-т Мороз, Шалико Кварцхава. Сверху – Толя из Вологды, Пётр Тимченко, Саша Богданов – художник.

Во взводе я сдружился с Сашей Богдановым (художником), до призыва он проживал в г. Остров, ул. Егорова, д. 31, проживал с матерью и сестрой, которая рано вышла замуж, но потом развелась. Он  был худощавый, высокого роста, с короткой стрижкой и укладкой «под ёжик» русых волос, с очень острым, тяжёлым  внимательным взглядом, глубоко сидящих глаз, которые кажутся тёмными и усталыми.  Взгляд выражает напряженность, ожидание чего- то обидного или унизительного со стороны. С ребятами ведёт себя очень сдержанно и осторожно, не многословен, отношения поддерживает формально, но друзей среди годков нет. Откровенно высказывается под сильным напором накипевшей души, когда уже очень тяжело сдержаться. В оправдание своей позиции молчания говорит: — «А что из этого изменится, только мне будет хуже?» По характеру спокойный, скрытный очень, никогда не хвастает, немногословен, растормошить его очень сложно (боится раскрыться, могут не правильно понять). Я его очень хорошо понимал, и мы с ним подружились, он мне полностью доверял. Рассказывал всякие грязные и неприятные истории, которые у него были с его другом («земелей», тоже псковского призыва) Витькой Егоровым «Бимолина» (из музвзвода, призыв из Пскова). Все неудачи он переживал в самом себе, не выказывал своих страданий напоказ. Художником был по увлечению, без образования. Внешне рисунок он схватывал, и умело передавал настроение и динамику рисунка, допускал нарушения пропорций. Цвета он искажал по — своему и правильно пользоваться цветом и составлять их не умел. Его «живопись» отличалась неким примитивизмом с размытыми нечёткими краями и грязной цветовой гаммой. Он не лепил образ, а мазюкал. Если бы он учился технике рисованию и живописи, овладел бы азами, больше читал и образовывал себя, то это заметно его продвинуло. Но это для него всего лишь отбытие срока и более ничего. Рисовать плакаты, с шагающими солдатами для оформления плаца — это он может, а более ему не дано, да ему этого и не надо. Ему не хватает жизненной активности, он постоянно боится чего-то. Человек он честный, порядочный и надежный, и никогда не подводит своих друзей, которых он уважает, они на него могут положиться. Ребята во взводе его уважали. К себе относится критично, осуждает плохие поступки в самом себе и не выносит это на обсуждение. Я часто вечерами проводил время в его каморке, в старом холодном клубе, мы много говорили о жизни, а через год он уволился.

Перед увольнением в конце 1964 года я участвовал в отборе претендентов на его должность — полкового художника. Было несколько претендентов, которым мы выдали задание по рисунку. Мне больше всех понравились работы Нечай Степана Емельяновича 1941 г.р., к тому времени он закончил Одесское художественное училище, а призывался со второго курса Киевского художественного института, проживал в Тернопольской области, в г. Зборов. Дома у него остались старший брат и сестра. Я и предложил Саше Богданову рекомендовать именно Степана на своё замещение. Так оно и вышло.

DSC01416

Степан Нечай на стрельбище – художник 1965 г.                  Степан Нечай – 1967 г.

Выглядел Степан коренастым крепким парнем небольшого роста с хорошо развитой мускулатурой, к нему хорошо приставал загар. Лицо красивое, смугловатое, черты лица правильные и четко выражены, волосы тёмныё, стрижка короткая, тёмные густые брови и тёмные карие искрящиеся глаза, на подбородке в центре красивая ямочка. Он очень похож был на актёров Леонида Неведомского и Михаила Кузнецова, среднее что-то между ними. Взгляд у Степана всегда осмысленный, очень весёлое озорное лицо. Часто шутил. Никогда ни в какие авантюры не ввязывался и мнений своих особенно не высказывал.

Руководителем, наставником и опекуном в Киевским Художественном институте у него был Залуженный художник УССР — Михаил Хмелько, который написал всем известную картину о выступлении Богдана Хмельницкого за воссоединение Украины с Россией под названием «Навеки с Москвой, навеки с русским народом» (работа 1951 г.).

Всего претендентов было четверо, один был очень скользкий и противный тип, он очень рвался на эту должность, а другой был наш питерский Косарев Женя, но я отмёл его, т.к. он попивал и очень был нестабилен и не надёжен в поведении. Был ещё Коротков из молодого призыва, как и Степан, но какой-то он был инфантильный, маменькин сыночек, но парнишка умный и начитанный, интеллигент из г. Харькова. Со Степаном мы крепко подружились и уже потом, много времени проводили вместе в разговорах и спорах. Он был уже настоящим, сложившимся художником со своей манерой и почерком, со своим видением, которое умел выразить и отобразить на холсте. В своих художественных пристрастиях он придерживался — соцреализма. Как то утром, он в состоянии возбуждения, рассказал мне свой сон, что я присутствовал на его выставке картин и довольно смело и со знанием дела высказывал свои критические замечания в его адрес. Его этот сон так поразил, что он ещё долго ходил под его впечатлением. Спустя уже много лет, в 1972 году, летом я на учёбной практике был в Киеве, а Степан выпускался, мы с ним там встретились, и я был на выставке дипломных работ института, который он уже заканчивал, и там была выставлена его дипломная работа. Получилось всё как у него во сне, и я ему напомнил тот его армейский сон, но он уже его несколько забыл. Вот так бывает. У нас с ним было много встреч и после армии, но это было уже потом, и это были другие истории.

DSC01417

Нечай и Розанов в Питере, 1985 г.

Забегая далеко вперёд, скажу, что в 1981 году в Тернополе проходил Всесоюзный симпозиум по центральной регуляции кровообращения, где я был его участником, и у меня был стендовый доклад. В Тернополе проживал и работал Степан Нечай со своим семейством (Света Сорока его жена, дочь известного и заслуженного художника Украины и сама художник, ей очень удавались акварели на влажном французском ватмане с лёгким размывом и яркой цветовой гаммой, с нежными цветовыми переходами). Мы, конечно, там неоднократно встречались со Степаном и продолжили свой спор относительно роли и месте художника в этом мире, его личной позиции и его воззрения. Он показал мне свои работы и когда я спросил:

—   Это всё хорошо, но для души, что у тебя есть?

Он сказал, что всё что здесь, то и есть. Я его не понял, думал, что он шутит, а он не шутил. Мне стало грустно. Тем не менее, мы хорошо проводили время. Он меня возил в Почаевский монастырь, у него была написана картина о монастыре, в своё время он там работал над этой картиной и очень многих служителей знал. Водил он там меня по потаённым местам, меня всё это живо интересовало.

Потом он с женой приезжал в Питер ко мне, и мы тоже хорошо провели время, были в Академии художеств в мастерской Е.Е. Моисеенко, художника, которого он очень ценил (как и я), но его самого в мастерской, в то время не было.

Спустя много лет, когда появился интернет, Илья Григориади вышел на него, но Степана уже в этом мире не было. В работах Степана Нечая, которые демонстрировались на его сайте, мне понравилась одна, это казацкие кони, бегущие по горящей степи в ужасе и едином порыве. Очень динамичная картина, с очень большим смыслом, это то, что меня удивило и успокоило, именно такого порядка картины я и хотел видеть.

DSC01418

Картина Заслуженного художника Украины С.Е. Нечая.

Эта картина закрыла наш спор, он мне достойно ответил. Я заказал электронную фотокопию этой картины, и сейчас она у меня в доме, и я мысленно продолжаю с ним наш армейский диалог.

Когда Саша Богданов увольнялся, расставание на плацу было очень трогательным для нас. Я этого никак не ожидал. При расставании он даже поцеловал меня, приобнял и прослезился…… Я его всегда понимал и даже тогда, когда он уехал, оставив в Несвиже Аннушку (со Сверженской булочной), они взаимно любили друг друга (правда, для меня это было большим вопросом). В Москве, куда он потом уехал жить, он поступил работать в милицию. Его домашние не пустили приехать сюда (Несвиж) жениться. Он хотел вернуться за Аннушкой. Саша — человек очень тонкой душевной настройки, его нужно понять. Очень жаль, что его не тянет учиться, он чего-то всегда стеснялся или не чувствовал в себе достаточных сил.

Прошло уже полтора месяца нового 1964 года. После того, как  я ознакомился и свыкся с новой для меня обстановкой, проявил некоторую активность на комсомольском собрании,  меня выбрали пом. секретаря комс. организации и поставили работать вместе с Николаем Морозом на идеологическом фронте. Деятельность нового бюро проявилась в работе во взводе и в шефстве над школой № 2, а именно над 10-ми классами, а меня назначили вожатым в 6-ой класс.

Познакомился и подружился с Лёшей Хмелининым, полковым библиотекарем, призывался он из Москвы, до призыва учился на философском факультете МГУ. Дома остались престарелые родители. Отец преподавал химию, мать — домохозяйка. Проживал он в Пуговичников переулке в д. 8 кв. 53. Первый раз встретил его в декабре 1963 года и, честно говоря, он не произвёл на меня особого впечатления. Вообще он человек бесстрашный и честный, прямой до грубости, немного замкнутый, но общительный при необходимости и очень принципиальный. Очень страстный спорщик, и я немного этому научился от него. Он задаёт спорщику те вопросы, на которые ему самому трудно ответить или находит много противоречий в суждениях и, смотря, как ответит (его собеседник) противоположная сторона, он оценивает это решение и делает соответствующий вывод для поиска и формулировки последующего вопроса. Умеет слушать собеседника,  сдержан  в проявлении эмоций. В спорах  объективен,   достаточно эрудирован в художественной литературе, политике и философии, это касается и формирование идеологии. Но бывает порой, что задаёт очень далёкие и «глупые» вопросы не входящие в область спора, но это только на первый взгляд, а на самом деле они связаны между собой тонкими понятиями разных воззрений многогранной оценки предмета спора. Получаю у него книги и журналы, какие хочу. И вообще, он парень толковый, умный и рассудительный, очень любит пофилософствовать. В 1978 г. Хмелинин Леонид Макарович защитил кандидатскую диссертацию в институте философии РАН СССР «Диалектика перехода от биологического к социальному уровню развития отрицания».

DSC01419

Проверка офицерского сотава части перед визитом Семичастного.

На днях, с 1 по 5 марта должен приехать Семичастный, председатель КГБ. Все готовятся к его приезду. Обстановка, которая царит в штабе, напоминает гоголевского «Ревизора». Все суетятся и стараются скорее зачистить свои огрехи.

DSC01420

Прохождение торжественным маршем перед комиссией. Впереди — м-р Дворников, п.п-к

Мялковский, нач. тыла ?, п. п-к Диденко. Со знаменем — старшина Маркин.

Говорят так: — «Главное — не в Семичастном, он придёт, посмотрит и всё, а главное — в тех, кто его будет сопровождать. Они всюду пролезут, всё разнюхают. Вот в чём главное!», или: — «Он может устроить тревогу». Всё от этих разговоров зашевелилось, забегало, заговорило и забурлило в беспорядочном движении людей, твердивших и повторяющих, как правило, слова командира (под сомнением) или трафаретные слова из устава. Перед его ожидаемым приездом прибыл генерал-майор из Минска, походил, походил, посмотрел и уехал обратно.

DSC01421

 Торжественное прохождение хоз. взвода. Ст. с-т Березнев. В первом ряду – Вульфсон,

Митрофанский, Мальцев. Второй ряд – Богданов, Тимченко, Розанов.

В казарме покрасили заново потолок, койки, табуретки и т.д., и комната стала как новая. Очень хочется заняться рисованием, но не позволяет время. Мои отношения с Митрофанским Игорем ухудшаются, мне противно его «надутое, чванливое величие» внешнее проявление присвоенной им аристократичности (он очень не аккуратен в работе и одежде), неестественность и очень большое самомнение. Нашёл общий интерес с зам. начштаба п. п-ком Мишей (Халиль Ризванович) Мангутовым. Помогает делать и делал за него контрольные работы. Миша в то время обучался в Академии связи. Маленький, кругленький, небольшого роста с небольшим животиком, без печати интеллекта на лице татарчонок с шепелявой «з», у него это звучало как «с». Меня он терпел, как мог. Однажды на втором этаже штаба он остановил меня и, сделав хитрую гримасу, спросил: Росанов, почему у тебя такой плохой подчерк и как тебя с таким подчерком взяли в писаря? Я сделал, как мог, удивлённо — вопросительное лицо и ответил, что помимо подчерка надо ещё иметь что-то, чтобы работать в штабе. Он нехотя отстал от меня. Я старался с ним как можно меньше общаться. Миша — не очень вредный, и на том ему спасибо.

Митрофанский всем и во всём без разбору поддакивает, особенно старикам, хвалится своими институтскими курсами и вторым разрядом по шахматам, особенно основным своим достоинством выделял свою «аристократичность, всё-таки второй курс института», не каждому это дано. Форма висит на нём как на вешалке, топорщится во все стороны, носить он её не умеет. Теперь его прозвище «Планше», слуга Д-Артаньяна из мушкетеров. Он — как придворный шут, действует по указанию его хозяев, а его хозяева это Луговой, Барков и Вишняков, «мушкетёры из вологодских деревень», а он — их холоп, не перечит им, во всём с ними соглашается, украшая согласия матерными ругательствами. На свои деньги он покупает им в нашем (солдатском) буфете всякие сладости и подкармливает их. На нём не стоит останавливаться.

Срок службы перевалил уже за пять месяцев, завтра 15 апреля начнётся весенняя проверка, выдали новое х.б. и пилотку. Вчера звонили из Москвы по поводу написанного мною письма Ильичеву, члену Политбюро ЦК КПСС, который заведовал идеологический работой. В своём письме я предлагал внедрение в армии предмета «обществоведения» и основ философии. Пришёл устный ответ по «ВЧ»: «Разобраться!» С кем, в чём? Со мной неофициально говорили п/п-к Кочетков и м-р Дворников (н-к политотдела полка, бывший и будущий), они ругали меня за то, что я неправильно обращался, не по Уставу, надо было, оказывается, по инстанции.

—          Но ведь это моё личное письмо, в нём нет ничего предосудительного и негативного. Я

писал его сам от себя лично, как гражданин.

Дворников негодовал и возмущался, привлекая в свои сторонники работников своей службы, политотдела и различных служб штаба. Даже на собраниях актива части пытался меня высмеивать публично перед ребятами. Он говорил и предполагал, что это влияние Тимченко???? Какая глупость.

Какие я преследовал цели, посылая это письмо?

Никаких собственно личных целей у меня не было, я писал его с тем, чтобы действительно внедрили в армии эти дисциплины. Ведь кругом — уже взрослые мужики, серьёзные ребята. Армия закончится, они начнут создавать свои семьи, работать на производствах, а им, как для четвёртого класса, читают лекции по истории КПСС в рамках «Краткого курса истории ВКПб», как красные кавалеристы гоняли белых, какие победы были одержаны во второй мировой войне под чутким и неусыпным руководством партии. А ведущая роль партии в этих и других достижениях на войне и в тылу…!? УУУУУ……!

Никакого анализа и достоверной информации о цене этих побед, где сотнями тысяч гибли наши люди на фронте, в тылу, в лагерях, при бездарном руководстве верховного и низового командования. Сказывались политические амбиции руководства страны, где его заложниками стали простые солдаты и гражданское население, которых они миллионами бросали в горнило войны, а потом отказались от них, записав их, в предатели Родины. Кто за это в ответе? Сколько горя и слёз, сколько разрушенных семей и детей — сирот принесла эта война в нашу жизнь? Сколько несостоявшихся судеб и жизней ушло в вечность, никогда, у них уже не будет шанса вернуться в реальную жизнь, прервалась наследственная цепочка многих поколений людей, они не смогли себя реализовать — не успели. В генофонде страны образовалась огромная, невосполнимая брешь. Ушли лучшие! Эти жертвы войны утеряны навсегда. Многого мы не знаем, и это страшно! Информация об этом искажена и отрывочно освещена, приглажена только с одной стороны, со стороны правящей власти, которая себя никогда кусать не будет, нет у неё смелости, признать свои ошибки. Ошибки признаются ею только с целью конъюнктурного политического расклада, фрагментарно, не в полной мере. Веры нет никакой и никому тем более этой власти, да и власти вообще.

Отбор во власть идёт по строгим правилам и внутренним законам: унижение нижестоящих  вышестоящими, демонстрацией кандидатов в эту власть, полной готовности исполнить распоряжение сверху любой ценой. Система, построенная на унижении, не прощает ошибок или инициативы одиночек, самостоятельности, наличия своего мнения и такая система не может самосовершенствоваться, инициатива снизу не проходит, проводимость только в одну сторону, как в диоде. Человек исключен из этого процесса. Работает система. Такие системы могут изменяться только сверху или под большим нажимом снизу, а это — бунт, а русский бунт он страшен своей непредсказуемостью и размахом. Это уже разрушение самой системы до основания. Хрущёва сняли сверху, результат политического заговора бывших его друзей и соратников. Система отрубает все возможные инициативы снизу, вернее тонко их дозирует, регулирует этот процесс силовыми, идеологическими и всякими другими способами, пользуется захваченной у народа и присвоенной себе властью. Действуют и говорят от лица народа – фарисеи. Для себя они создали хорошие условия жизни, но это только в рамках поддержания физиологического комфорта, а нравственно эти люди бедны и ущербны, но они этого не видят. Они живут во лжи и обмане, они не свободны. Лучше в этой системе не быть, не принадлежать и не марать себя, делать своё дело хорошо и всегда сопротивляться этой системе. Для Человека главное это — свобода. Свобода мысли и действий, свобода реализовать себя, но если это не затрагивает и не нарушает интересов и жизни других людей. Это норма для Человека. Власть не может быть интеллигентной, т.к. это проявление самопожертвования, очень критического, безжалостного и сдерживающего отношения к самой себе. Так я думал тогда.

Изучение основ аналитического, философского мышления и общественных дисциплин, которые бы преподавали в армии, позволило бы каждому, уже взрослому человеку, более или менее самостоятельно в силу своих возможностей, критически оценивать информацию об окружающем мире и себе. Вот, в чём была суть моих предложений, которые я пытался отразить в своем письме Ильичеву. Конечно, письмо было глупое наивное и корявое, но я, ни о чём не жалею. Наивным я был и по своему глупым, но надо понимать, что я ещё расту, взрослею и пытаюсь понять себя и определиться в этом мире и в этой жизни. Вот содержание этого письма:

Члену ЦК КПСС Л.П. Ильичёву

Копия:  Начальнику Политотдела в/ч 32152

Письмо.

В работе КПСС, в выступлениях представителей этой партии, работе других органов советского государства много времени и сил затрачено на воспитание нового человека. Работа на этом участке связана с большими трудностями. Часто из-за пассивности и малой сознательности срываются хорошие начинания, деятельность некоторых активных комсомольцев проходит почти незаметно.

Основной работой на идеологическом фронте в армии являются уроки политзанятий. Я пока не считаю работу коммунистов, командиров и активистов, речь пойдёт только об уроках политзанятий.

Уроки политзанятий проходят часто не активно, солдаты слушают лекции и выступают, не проявляя большого интереса к предмету (лишь бы отделаться).

Ввиду того, что политзанятия не могут побудить человека к глубокому анализу событий, исторической необходимости и закономерности, которые могут вытекать из сложившихся обстоятельств, переход из простой к более сложной форме материи, так же возбудить самоанализ и критическое отношение к себе и окружающим его людям.

Что не может дать политзанятия, то даст «ОБЩЕСТВОВЕДЕНИЕ». Предмет «Обществоведение» решит эти вопросы, только он может побудить человека глубоко мыслить, почувствовать величие и огромную силу в самом себе. Этот предмет даёт твёрдую опору в жизни, делает полную революцию в сознании человека, заставляет видеть в окружающих предметах творение рук и  мозга своих предшественников.

Человек начинает задумываться над теми людьми, которым он обязан своей жизнью, счастьем видеть красоту в окружающей его природе. Это чувство рождает в нём желание работать с ещё большей отдачей сил.

Но многое зависит от преподавания этого предмета. Кто и как? Только понятие, а не знание, может дать хороший результат.

Самое главное заинтересовать людей.

Заменить уроки политзанятий «Обществоведением» или ввести их параллельно или «Обществоведение» считать за главный предмет, программу политзанятий проводить в виде познавательных лекций, но так, или иначе, я очень прошу Вас не оставить моей просьбы бесследно.

Очень прошу ввести изучение «Обществоведения» в армии.

Ответ прошу прислать по адресу; Минская область, гор. Несвиж в/ч 28679

Розанову Николаю.

В свободное время хожу в увольнение, гуляю по парку около замка или по валу. Прекрасные виды, красиво и хорошо. На углах земляного вала вокруг замка имеются смотровые площадки со скамейками. С них открываются хорошие виды во все стороны, на пруды, на замок, на отвесные стены вала и на заросшую гладь рва, заполненного водой. Внутри территории замка тоже хорошо, прекрасные кусты роз, беседки, старый колодец. Только вечером мешают отдыхать комары, они очень большие и злые.

DSC01422

DSC01423

 

 

 

 

 

Ров вокруг замка.                                                                                               Тихий уголок у озера около дамбы.

В свободное время много читаю, самостоятельно занимаюсь спортом – атлетизмом. Штудируя популярные спортивные журналы, разобрался в принципах тренировок и накачки мускулатуры. Составил для себя несколько комплексов упражнений с попеременным чередованием нагрузки на разные группы мышц, с разной степенью интенсивности нагрузок при работе на массу и рельеф. Занимаюсь с удовольствием в свободное время, в зале или на территории спортплощадки.

В субботу и в воскресенье вечером в старом клубе части обычно крутят фильмы. Прибыл новый зав. клубом л-т Спиридонов, очень хороший мужик, мы (Якушев, Нечай и я) с ним подружились, и он нам доверял отбирать из списка фильмы для последующего показа их в части, которые потом он получал (выбивал) в полит. управлении округа в Минске.

 

DSC01424

Начальник клуба л-т Спиридонов.

У нас показывали новые хорошие фильмы,  которые мы сами отбирали: итальянские, французские, немецкие, польские и конечно наши. Мы отбирали те фильмы, которые были победителями на разных фестивалях или о которых говорила пресса («Советский экран»). Конечно в рамках того списка фильмов, который нам предлагался.

DSC01425

DSC01426

 

 

 

 

 

Лето, садик в части. Розанов, Степан Нечай.                                         Там же. Володя Моисеев, Розанов.

В то время у нас в стране появились прекрасные фильмы Рома, Козинцева, Чухрая и многих других режиссеров, фильмы которые делались еще в хрущёвские времена. Так однажды холодной зимой (клуб не отапливался) привезли нам фильм Козинцева «Гамлет». Как правило, фильмы, которые нам удавалось заказывать, особой популярностью среди общей массы солдат не пользовались. И в этот раз народу было не так много, в зале было очень холодно, при дыхании изо рта шёл пар. Но как только появились титры фильма, и зазвучала музыка Шостаковича, меня охватила дрожь от впечатления, я уже себя не помнил и холода совсем не ощущал. Просмотрел его на одном дыхании. В следующий вечер показывали вторую серию фильма. Фильм меня потряс, растоптал, такого со мной никогда ещё не было прежде. И я понял тогда, что кино, хорошее кино — это тоже искусство и очень большое и многогранное. Я плохо спал и очень часто мысленно возвращался к этому фильму, пересматривал его по памяти, и всё мусолил отдельные сцены и прекрасную игру актёров. Музыка — волшебная и ничего лишнего, удивительное сочетание и попадание музыкального и изобразительного рядов. Я бы даже сказал, что музыка сильнее изображения. Убрать такую музыку и фильм потеряется, она — каркас, связующая нить всего фильма. Вот, что сделали два гения! Это волшебно! После этого к фильмам я стал относиться более критично и глубже подвергать их анализу с разных сторон. Постоянно читал «Советский экран» и был в курсе последних киношных новинок и событий.

Сегодня уже 5 ноября 1964 г. Постепенно осваиваюсь со своими служебными обязанностями, вхожу в курс дел. Старшина Маркин (зав. делопроизводством) постоянно теребит меня, чтобы я работал над своим подчерком, тренировался «денно и ношно». Счаас! Разбежался. Начштаба п. п-к Диденко относится ко мне хорошо, ровно, без эмоций. Присматривается. Мужик он — хороший сдержанный и грамотный, с офицерами может выстраивать рабочие отношения, может мягко требовать и добиваться своего без ора, унижения и хамства, по натуре человек он мягкий. Пока на меня нет никаких явных нареканий, только мелкие придирки со стороны моего непосредственного начальника старшины Маркина. Постоянно требует от меня беспрекословного послушания, отработки и демонстрации элементов строевого устава при общении с офицерами: — отдание чести, подход, отход, повороты на месте и т.д. Как он мне надоел своими поучениями и придирками! Он постоянно вытягивается «во фрунт» при приближении офицеров, разговаривает с ними льстиво, подобострастно и предельно преданно заглядывает им в глаза. Когда в нашу комнату быстро вошёл к-н Субботин Вениамин Иванович (н-к особого отдела, 1930 г.р.), я не встал, т.к. сидел за столом и работал. Ст-на Маркин резко вскочил из-за своего стола и по Уставу отрапортовал ему, хотя к нам в комнату никто не имеет права входить, кроме командира части и начальника штаба. Субботин резко, сухо и зло сделал мне замечание, что мол, при появлении офицера надо вставать и приветствовать его. Я извинился перед ним и сказал, что заработался. А что я могу в ответ ему сказать? Он — мужик внешне интересный, но пакостный и злопамятный. Ухлёстывл почти за всеми молодыми офицерскими жёнами. Заранее зная, кто из офицеров будет на дежурстве по части, к тем жёнам он и ходил. Вскоре его убрали, когда разразился очередной скандал, и на его место назначили л-та Лехновича Владимира Александровича, но о нём потом.

Пришло время, когда ст-на Маркин уходил в отпуск, и я, как его помощник, должен был замещать. С начала октября по приказу я стал «ВРИО» делопроизводством. На меня легли большие обязанности и ответственность. Работа моя шла вначале плохо, много было нервозности, но потом всё утряслось и встало на своё место, пошло всё хорошо. Главное, чтобы все документы должны быть зарегистрированы, их движение должно прослеживаться в журналах учёта, в реестрах и в описях, вплоть до подшивки в дела на хранение. Работая один за двоих без Маркина, я отдыхал душевно, и у меня появилось больше свободного времени на свои дела. Даже в обеденный перерыв мог себе позволить немного поспать на работе, пока в штаб после обеда придут офицеры. Я расстилал на оружейном ящике, где хранились наши топографические карты, свою шинельку и спал. Иногда с заспанным лицом приходилось идти к начальнику штаба, когда тот неожиданно вызывал по телефону. Всё проходило пока гладко. Диденко переводили в Польшу на повышение, и он хотел забрать Маркина с собой, но сразу найти ему замену никак не могли. Долго рядили, что делать? Дело ведь серьезное. С заменой вопрос затянулся и никак не решался. Подходил старшина Крамин, но с партийного учёта он и сам не хотел уходить, ведь его там никто не кантует, а здесь — сложно и ответственность большая. Вопрос о кандидатуре повис в неопределённости.

DSC01427

Орлов, Нукзар Джохадзе, Кисличенко, Нечай, повар?, Пакшин, Кварцхава, ?, ?. Стоит – Мягкий.

Перед началом осенней проверки напился ефр-р Мальцев (дембель, портной и закройщик), он принёс ЧП (чрезвычайное происшествие) во взвод. Некоторое отступление про Мальцева. Он как-то рассказывал мне, как он устроился в портные закройщики. При опросе в учебном батальоне начальник тыла спрашивал о специальностях призывников.

Дошла очередь до Мальцева и тот сказал, что он — забойщик (работал на шахте, рубил уголёк в Донбассе), а начальник тыла не совсем расслышал и сказал: — «Что закройщики нам нужны». Так Мальцев стал закройщиком, а в конце службы подарил начальнику тыла гирлянду из пробок от бутылок вина и водки, которые он употребил за период своей службы.

На разводе во вторник ст-на Березнев при всех сделал мне замечание, что я не поднимаю ноги, когда взвод перешёл на марш, а мы стояли на линии. У меня было насмешливое весёлое лицо, и это, наверно, его возмутило и озлобило против меня ещё больше. С этого времени он в корне изменил своё отношение ко мне, стал более придирчивым и несправедливым, по отношению ко мне, более суровым и немногословным. Итак, я оказался у него на плохом счету. Дело в том, что мне необходимо было работать у себя, когда остальные ребята шагали строевой или занимались физ. подготовкой, а ему это очень не нравилось, он считал, что я его обманываю, как — то сознательно ускальзываю от этой солдатской рутины. Это было частичной правдой, но работа для меня — превыше всего. Когда он мне приказывал или говорил, что мне необходимо сходить туда — то, я его не слушал, пререкался и ссылался на начальника штаба. Между ними проходили горячие споры, после которых ст-на Березнев долго косился на меня. Это ещё более накаляло обстановку вокруг меня. К такому отношению ко мне он пытался всячески заручиться поддержкой дедков и настраивал их против меня. В период отсутствия (отпуск) Маркина я подбивал к-на Пашу Фарбировича на то, чтобы он забрал меня к себе в батальон. Он согласился, и я надеюсь, что моё желание сбудется. Постараюсь продолжать жить дальше.

DSC01428

Кварцхава Шалико, Нукзар Джохадзе, ст-на Березнев, повар?.

Стоят — ?, Орлов, Пакшин,?,?, Моисеев, Тимченко,?, Мягкий, Розанов.

На бюро меня обязали дать характеристику Петру Тимченко для приёма его в партию. И я её дал. Написал, что он исполнительный (эту черту характера я умышленно поставил на первое место), а из отрицательных черт на первое место поставил отсутствие самокритичности и необъективность. Зная моё мнение, Николай Мороз и Тимченко сделали так, что написали друг на друга характеристики. Получилось как по басне Крылова: «кукушка хвалит петуха за то, что хвалит тот кукушку». На комсомольском собрании я сказал это, вынудил их тем самым зачитать характеристику, написанную мною (по статусу и по положению именно я должен был писать её). Поднялся большой шум, посыпалось: — «Это правильно, это лучше». Тимченко и Мороз очень краснели, я чувствовал победу, но они не хотели так просто сдаваться. Мороз выступил с защитой своего текста характеристики на Тимченко. Их обсуждение длилось около часа, было очень оживленно. Собрание пришло к выводу: поручить бюро выработать одну характеристику для Тимченко из этих двух. Еще борьба не кончилась.

Тимченко назначен «Врид» зам. к-ра хоз. взвода, он стал мне еще более противен. Митрофанский стал более льстивый и исполнительный с тех пор, когда получил лычку (ефрейтора). Он поставил, вернее — выпросил переправить «4» на «5» по строевой, а м-р Дзюба просил Радченко (офицера штаба) чтобы мне переправили «5» на «4». Из-за Митрофаныча пришлось переписывать итоговую ведомость, он обещал и мне тоже переправить, но этого не сделал, а сделал только для себя и получил значок «отличника». Столько всего противного. Аристову тоже присвоили ефрейтора, а также Пакшину Валерке и Якушеву Игорю. Из первого года не присвоили только мне и Гене Вульфсону. Очевидно и ещё одно, только то, что мне Аида Павловна Лукашевич (одна из наших машинисток) и Маркину сказали, что мне будет вручен ценный подарок. Маркин уже пытался меня тренировать, как надо подходить за подарком. Но при объявлении награждённых, моя фамилия встретилась только в объявлении благодарности и всё, и это я заработал за один год службы, а Валерке Пакшину присвоили лычку (ефрейтора) и дали отпуск (у него есть дома ребёнок — сын), а мне только благодарность, ну что же, ладно, не это главное!

Ведь армия пройдет, это очень специфичный и особенный период времени со многими условностями, которые потом, никогда не встретятся в жизни. Это время, когда можно себя в чем-то поправить. Я понял, что армия как театр, где я могу быть в трёх вариантах и артистом, исполняющим свою роль, режиссером и зрителем одновременно. Можно существовать во всех этих трёх ипостасях, на свой выбор, в зависимости от конкретных обстоятельств. По собственному выбору принимаю ту или другую сторону, надо учиться и уметь отрешиться от действительности, отойти в сторону и посмотреть на обстоятельства как бы со стороны. Можно на протяжении одной ситуации переходить из одного состояния в другое, а в целом контролировать всё. И все невзгоды покажутся чепухой, а если принять, что всё это носит временный характер и непосредственно жизни не угрожает, то и того легче.

Я вывел ещё одно правило в условиях армейской жизни, это то, что в армии можно делать всё, но не попадаться! И я очень хорошо этим пользовался на протяжении всего срока службы. Ходил по кромке условностей отношений. С одной стороны солдат, это — я, с другой — офицеры и другое начальство и вот в этой кутерьме звёздных амбиций, завышенной самозначимости и дутого положения, необходимо было сохранить своё лицо и достоинство. Это очень интересно! К некоторым офицерам (один на один) я общался с ними по имени и отчеству без званий, а с некоторыми никак нельзя было, их зашкаливало. Смотреть на них со стороны было смешно и стыдно за них, особенно, когда появлялось начальство, как их это меняло. Меня, как зрителя, всё это веселило. Взрослые мужики, а ведут себя как дети. Вот пока освещение некоторых вопросов на боевом фронте. Небольшое дополнение: завтра еду в Минск на ноябрьский парад на ночь, назначили рабочим по кухне вместе с Николаем Пустельгой из нового года призыва. Это мне в наказание? Подарок к концу первого года службы. За что? Аристов перед праздником вдруг заболел?

DSC01429

DSC01430

 

 

 

 

 

 

 

 

 

DSC01431

Николай Пустельга в наряде.                           Начальник прод. службы к-н Туников.

DSC01432

 

 

 

 

 

Сборы домой, в часть.

DSC01433

 

 

 

 

 

 

Праздничные улицы Минска.

Наш праздник прошёл на территории большого стадиона. Мы были при кухне, ночью спали на матах в борцовском зале под трибунами, укрывались шинельками, продрогли, было холодно. Очень рано нас разбудили, и мы топили походные кухни дровами, которые привезли с собой. Утром после кормёжки ребят и окончания парада, на котором в оцеплении стоял наш полк и обеспечивал прохождение демонстрации. Мы возвращались к себе в Несвиж по мокрым от дождя улицам Минска.

22 ноября.1964 г.

Ходил в ГДК на танцы, но не танцевал, всё было противно и намазанные лица, и посиневшие от поцелуев губы у ребят и девчонок. На танцы в клуб ребята провели меня без билета. Встретил Витю Никифорова, ему было тоже неприятно находиться в этом окружении и мы с ним ходили с одного этажа на другой. Я совсем не танцевал. Так и прослонялся всё оставшееся время.

23 ноября. 1964 г.

Был в увольнении с Юрой Вацурой, он заменил Куликова (писаря 2-го батальона), целый вечер ходили взад и вперед по городу от ГДК до площади и обратно, болтали и беседовали. И так ходили с Юрой целый вечер, разговаривая и размышляя обо всём: о доме, о будущей жизни на гражданке и т. д.

29 ноября.1964 г.

Воскресенье. На этой неделе приехал Валера Пакшин из отпуска (он жил в Автово и до армии работал на Кировском заводе), был у нас дома, привёз мне крой на хромовые сапоги, которые ещё остались от отца после войны, варенья, селедки и конфет. Селедка эта особенная – норвежская, малой соли, жирненькая, которая приходила к нам в бочках в рыбный порт Угольной гавани Питера из Норвегии. Так получалось каждый раз в порту, что каким-то чудом одна или две бочки срывались при перегрузке, падали и разбивались. Всю эту россыпь тут же подбирали себе работники порта, которые только и ждали этого момента, а потом продавали селёдку на сторону. У нас, в ту пору, в доме жил Толя Морозов, который работал газорезчиком во «Вторчермете», там же в Угольной гавани и, соответственно иногда приносил эти селедки нам. Вкуснотень страшная! Можно съесть спокойно селедку с хлебом и ничего больше не надо. Одно блаженство! Одну такую селедку я отдал Аиде Павловне Лукашевич (машинистке, женщине около 28-30 лет) жена старшины продовольственной службы. Она была полном расцвете, красивой, с крепкой, осанистой, сбитой фигурой. Офицеры с ней иногда заигрывали.

Интересной была история с сапогами. Понёс крой на пошивку в мастерскую, которая была на рыночной площади. За пошив сапог с меня спросили 20 рублей, но я вскипел, что мол, это неправильно, одни только колодки стоят 13 руб., а у меня всё есть кроме подклейки и задников. А они говорят, что мол, новый материал, что много работы и т.д., я обозвал их (мысленно) жмотами, и забрал крой. На следующий день пошёл по совету к сапожнику, частнику (Ленинский, д. 61).

В доме было чисто, на стенах много фотографий в рамках, дорожек и разных вышивок. Меня встретила старушка, провела в кухню, где была пышная девица с красивыми крупными чертами славянского лица и ещё одна маленькая старушка. Сапожник (хозяин) облокачивался на высокую подушку и хлебал из маленького чугунного горшка щи. Он был какой — то весь перекошенный, а с правой стороны спины был очень острый, довольно заметный, горб. Когда я вошёл, он бросил на меня испуганный колючий взгляд маленьких тёмных, глубоко посаженных глаз, а я был с папкой для документов под мышкой, в которой лежала выкройка.

—          Вы сапожник?- спросил я его.

—          Да.

Он поставил на пол горшок с едой и внимательно испытующе посмотрел на меня, немного с настороженностью и, когда я улыбнулся, его лицо сделалось серьёзным.

—          Я — к вам. Дело в том, что я хотел бы сшить себе сапоги. У меня есть крой и мне посоветовали обратиться к вам.

Последние слова его обрадовали. Я достал свою выкройку и подал ему. У него очень странные руки, с длинными худыми и жилистыми пальцами, как у «Кощея» и глаза темные острые пуговки. Он нервно раскладывал материал своими жилистыми, узловатыми непомерно длинными пальцами и внимательно, близко приблизил к себе материал, внимательно осмотрел его и похвалил. Я сказал, что этот материал — ещё с войны. Он спросил, какие сапоги хочу себе сшить? Я сказал, что в этом я не разбираюсь. Он стал мне пояснять разницу. Я всё равно ничего не понял. Видя, что я не понимаю, он как — то застеснялся от того, что я не понимал его. То, что он был горбатым, меня это не смущало, я чувствовал себя совершенно спокойно, и мне интересно было за ним наблюдать. Я спросил, сколько хочет он за работу. Он замялся, стал пересчитывать и в уме прикидывать свою работу, потом резко повернулся ко мне, глаза его застыли, расширились и сделались немного злыми.

—          Пятнадцать рублей!

Я немного подумал (сделал вид, что я прикидываю свои возможности).

—          Пятнадцать, так пятнадцать.

И улыбнулся. Такое весёлое настроение с моей стороны его очень развеселило, ведь

он не знал, что с меня хотели взять двадцать рублей. Я тогда получал, как старшина, двадцать руб. в месяц, т.к. работал за начальника секретной части, исполнял должность (назначен ВРИД).

—          Сколько вам сейчас дать?

—          Половину.

Я достал свой кошель, вытащил оттуда красненькую и подал ему. Глаза его заблестели.

—          Когда можно прийти на примерку?

—          Приходите завтра, я сниму мерку, а какие вы захотите сапоги? Он повторил это несколько раз.

Мы ещё немного обсудили с ним мои будущие новые хромовые сапоги и затем расстались.

—          Большое спасибо! До свидания!

Я встал со стула, который мне в своё время дала девушка, и направился к выходу.

Девушка мне даже немного понравилась. Может это была жена его сына, а может их дочь, но уж совсем на них не похожа?

Вот и весь день. Забавный старичок, впрочем, он неважно сшил мне сапоги, очень уж

большой подъем, да и подкладку он сделал из старого хрома, но сапоги на внешний вид получились очень хорошие. Возможно из-за того, что хороший материал (всё хорошо, если не считать уродливого подъема).

1965 год

Сегодня уже 6-е февраля нового 1965 года. Прошёл месяц, как чёрт работаю один, без Маркина. Начальник штаба п. п-к Диденко уехал служить в Польшу на повышение и забрал ст-ну Маркина с собой, слава тебе, Господи, освободил меня от этого зануды и урода! Меня отдали приказом на «временно исполняющего должность» (ВРИД), и я стал получать не четыре восемьдесят как ефрейтор, которого мне недавно присвоили, а уже двадцать рублей как старшина, т.к. моя должность была старшинской. Работа очень напряженная, с утра до вечера сидишь в этой клетке, хорошо, что у меня есть приемник («Атмосфера», который купил накануне на свои деньги) он очень помогает коротать время за работой, оно летит незаметно. Романов А.А. себе тоже потом поставил на стол приемник «Альпинист». Боюсь потерять печать (№ 32), всё время ношу на верёвочке у себя на ремне, она нужна для опечатывания рабочих комнат и пакетов. С работой быстро освоился и понемногу начинаю заворачивать дела. Хочется, чтобы замена, как можно дольше не приходила. Получать в армии двадцать рублей, когда другие получают по 3,80 руб., ефрейтор – 4,80 это — значит быть миллионером. Поработать так с полгодика, и будет очень хорошо. Сумею скопить и купить кое — что для гражданки. Кроме работы иногда вечерами приходилось бегать ещё на репетиции хора.

Как-то к нам в предбанник зашёл капитан Кантемиров (н-к мед службы) и завёл разговор с машинистками о том, о сём. Когда они сказали, что я хожу на хор, то он рассказал свою интересную историю. Он, уроженец Москвы, в юные годы занимался пением и был уверен, что обладает хорошим голосом и что может петь в Большом театре. Каким-то образом он вышел на прослушивание на Павла Лисициана, и тот через служебный вход провёл его в театр, где в то время шла опера. Юного Кантемирова потрясло их пение, и он после этого не помышлял уже о сцене Большого театра. Так закончилась его оперная карьера.

В период, когда я работал один, я определил, что одного секретного документа, который числится за мной, не хватает. Я этого боялся больше всего, и, наконец, со мной это случилось. За содержание и «гриф» мне могут присудить от 2 до 5 лет.  К счастью я его нашёл, подшил в другом деле и причём, он не был разнесен по журналу, но записан в опись дела, а я, испугавшись, отметил и оставил место на случай его нахождения, но такой необходимости, обманывать кого-то отпала, и я был очень счастлив, что нашёл его, душа успокоилась. Работу тяну, постепенно закрываю годовые дела, много хлопот.

 

Во взводе старшина Березнев и многие взъелись на меня, т.к. я освобождён от всего, а им это не нравиться, я стал чувствовать себя независимым от хозвзвода, и это тоже делает их более реакционными ко мне. Вообще, старшина за последнее время  очень изменился . Во взводе бывает редко, а если и бывает, так только ругает кого-либо, ни черта не делает. Все свои обязанности переложил на Тимченко Петра Григорьевича, а тот, в свою очередь,  лезет из кожи вон, чтобы заработать очередную лычку. Ведь он был  хохол,  а хохол без лычки, что корова без хвоста,  как говорит солдатская молва.  Он очень похож и внешне, и по поведению на киногероя, друга Максима Перепелицы (по фильму — Степан Левада), только ещё более зажатый и скованный. Внешне, создаётся впечатление, что он проглотил шомпол, болтаются руки и ноги как на шарнирах, от головы и до таза как мумия спелёнатая. Ему, Тимченко очень нравится командовать людьми. Когда он командует, то глаза его блестят, лицо принимает каменное выражение, лишенное сомнений и каких либо мыслительных эмоций и переживаний. Он растворяется и упивается мнимой, сиюминутной значимостью своего положения «сверхчеловека», и внутри его, наверное, клокочет удовольствие в высшей степени, что переполняет его эмоциональными переживаниями через край и потом сниться ему по ночам.

DSC01434

Наш взвод. С-т Журавлев (музвзвод), с-т Тимченко, Гришко, Митрофанский.

Стоят — ?,?, Кварцхава, Розанов, Нукзар Джохадзе, повар?, Пакшин Валера.

За последнее время обстановка во взводе очень изменилась, такой дружный и веселый дух, который был в прошлом году, дух единства коллектива раскололся, обособился на мелкие специфические группы. Во взводе, я тесно поддерживаю дружеские отношения с ребятами, которых уважаю, со Степаном Нечай и Игорем Якушевым, с ребятами из других подразделений, с Володей Моисеевым, который заменил Галлая, Витей Никифоровым, с Лёшей Поливкиным и многими другими. Времени на общение крайне мало: только в выходные дни или праздники, и то иногда приходится и в эти дни работать, или просто запереться в комнате и заниматься своими делами, читать или поспать немного. По возможности продолжаю заниматься спортом. Вечерами выдёргивают на репетиции хора. Хор теперь составили из представителей подсобных подразделений и служб, и к каждому празднику готовят новую концертную программу. Разучиваем разные военные и партизанские песни на белорусском языке, получается хорошо, хор звучит. Распеваем на четыре голоса «Бородино». Очень хорошо на фоне низких голосов звучит высокая подпевка, вкраплённая в общий строй куплета. Хорошо звучит «Калинка» соло поёт Березнев, очень хороший звонкий, чистый и высокий голос. Я в своё время предложил Миненко (дирижёр хора) взять песню — «Идёт война народная…», но он отказался, не особенно вдаваясь в причины отказа. А как было бы хорошо грянуть во всю мощь. Хоровое пение создаёт особое состояние единения в гармонии звука и осознание того, что и ты к этому тоже причастен, оставляет надолго в памяти очень приятные ощущения и ностальгические воспоминания.

Интересное положение во взводе занимает Аристов, он держит себя высокомерно (подчиненный к-на Туникова (н-ка прод. снабжения)), писарь прод. службы. Он вошёл в дружеский контакт с Шалико Кварцхава (сапожник и портной, грузин, очень хороший парень) и с Кисличенко (повар), но в нужный для себя момент поддерживает Тимченко и Березнева. С другими держится особняком, давит их морально своим холодным отношением, но со мной не имеет желания сталкиваться, если только словесно и то, последнее время. Как я замечаю, у него появился интерес и уважение ко мне. Я просто стараюсь с ним меньше говорить о чём бы то ни было, а если и говорю, так с небольшой издёвкой и насмешкой. Аристов Рудольф Николаевич (во взводе его звали Алик) очень скрытный, но интересный человек, вступил в комсомол, зачем, ведь ему уже двадцать пятый год, он (01.11.)1940 г.р., работал электромонтером на п/я. Он сразу обращает на себя внимание окружающих и своим присутствием как-то умеет давить на окружающих, заставляет их действовать и играть по его условиям и не говорить ни слова «против». Держит себя сдержанно и высокомерно. В спорах он отмалчивается, и своё мнение высказывает метко и бывает очень трудно ему противоречить. Своё мнение он защищает очень яростно, и последнее слово, почти всегда приходится за ним. Чаще бывает, что он споры обходит стороной. В основном, в массе его почему-то боятся, стараются говорить о нём лучше, чем они думают и что он есть на самом деле, не хотят видеть его ошибок. Чем-то он давит на людей, никак не пойму. В начале, я к нему относился очень осторожно, всё присматривался, для меня он был крепким орешком. Я старался избегать с ним разговоров и споров, но когда они случались, то вопреки обстоятельствам твёрдо стоял на своём и иногда он со мной соглашался. В друзья к нему не набивался, а наоборот, сопротивлялся его подавляющим воздействиям. Быть его другом, это значит быть его «слугой», подчиняться ему, а мне это было бы противно. Я дистанцировался от него. Последнее время наши отношения наладились, и он стал относиться с уважением ко мне и уже не допускал пренебрежительных выходок в мой адрес. В его глазах светился интерес и настороженность. По взглядам мы могли определить свои настроения, и иногда чувствовалось, что он ко мне относится с уважением, но сам на себя обижен за такие уступки. Хоть на словах он оставался, не так уж приятен. Он не доверял мне своих сокровенных мыслей, но уважал и боялся, за то, что я его понимал. Своё пространство я отвоевал. В этом человеке странным образом увязывались высокий интеллект и в наивысшей степени чувство эгоизма по принципу «Мне хорошо, а после меня хоть потоп». Он сам о себе много знает, его это устраивает, он — мыслящий человек, и только жаль, что своей персоне уделяет столько внимания. На лицо он смазливый, темные, слегка волнистые волосы, тело хорошо развито, но малоподвижен. До армии занимался мотоспортом, по городу ездил на белом «слоне». Пользуется успехом у девушек, умеет себя подать и выбирал всегда с хорошей фигурой, но не совсем умных. Последний его выбор пал на Свету, жену ст. л-та Решетова. Разразился скандал, и его от греха подальше отправили служить в сентябре 1965 г. в г. Читу для продолжения срочной службы. На его место назначили Толика Крепкого, питерского парня из радиорелейного батальона, у него было очень плохое зрение, всегда носил толстые очки. Потом, когда у Аристова закончилась служба в Чите, Света Решетова уехала к нему в Ленинград. После армии он работал в сети больших комиссионных спортивных магазинов нашего города.

DSC01435

Миненко, Саша Филиппов на отдыхе.

Миненко Алексей Гордеевич (05.01.1940 г.р.) дирижёр нашего хора, баянист, закончил Березенскую муз. школу, призывался из Червинского р-на, Минской обл.). Филиппов Саша (питерский, женился в Несвиже и остался на сверхсрочную, потом приехал в Питер, работал в типографии) приняли в кандидаты партии.

Меня уговаривали, но я пока не хочу, да и наверное не буду, ведь не обязательно всем быть коммунистами, достаточно бороться, жить в ладах со своей совестью, всегда следить за собой и контролировать себя, не позволять никому унижать себя, быть и оставаться самим собой и человеком в любой ситуации.

В начале лета, прошёл слух, что в парке ведутся работы по перезахоронению расстрелянных там во время войны массы людей. 24 июня 1941 года, немецкие войска заняли Несвиж. Был создан «юденрат». 30 октября немцы провели массовую акцию, расстреляв около четырёх тысяч евреев.  Рассказывали, что немцами было сформировано две команды. Одна из которых — местные активисты, партизаны и коммунисты, а вторая была собрана из несвижских евреев, и тех, которых собрали в округе. Первую группу связали, а вторая шла в колонне свободно со своим скарбом. Первые подговаривали евреев, чтобы бежать, т.к. охранников было мало, но вторые не соглашались и верили немцам, что их ведут на переселение в другое место. Выстроили их всех перед самым большим тополем в парке и заставили самих рыть ров. Первые отказались, рыли евреи. Первых расстреляли коммунистов и активистов (партизан), а евреям предложили сложить в сторону свои пожитки и встать в шеренгу перед рвом. Перед тем, как расстрелять их, расстреляли у тополя молодую, очень красивую еврейку, предварительно сняв с неё всю одежду. Убитых и раненых немцы сбросили в ров и закидали землей. Говорят, что долго были ещё слышны заглушённые стоны и вопли умирающих, земля шевелилась…..

И вот, настоящие власти решили перезахоронить их и создать мемориал в память об убиенных. Когда я прошёл со своим пропуском через оцепление караула (место было оцеплено курсантами учебного батальона, а их командира офицера, ст. л-та я хорошо знал), работы уже закончились. Справа в стороне стояли большие, широкие ящики — гробы из свежеструганных досок, в которых положили найденные останки. Гробов было около десяти. Между ними ходил пьяный гражданский с плоскогубцами и молотком и заколачивал крышки. Я выяснил, что прошлись ковшом экскаватора только по краю захоронений и не по всей длине и ширине рва. Трупы, которые вытаскивали, не были разложившимися и обезображенными, а наоборот, сохранили цвет и формы, но как только они оказывались на воздухе, сразу чернели. Говорили, что выкопали девушку, у которой даже румянец был виден на щеках. Полного раскрытия захоронения не было, опять власти ограничились только показухой. Говорили, что этот пьяный «гражданский» шуровал плоскогубцами во рту расстрелянных,  никто ему ничего и не говорил, т.к. он делал самую грязную работу. Я потом несколько раз приходил на то место, и там остался только небольшой не тронутый протяжённый холмик совсем рядом с огромным тополем в три- четыре обхвата.

Время за работой бежит очень быстро. Всё ладится хорошо. Обратился ко мне Сёма Донде (писарь учебного батальона) с просьбой одолжить ему электрическую плитку. Они умудрились ловить карпов в пруду (совхозники там их разводили), часть из улова продавали жёнам офицеров через забор, а другую часть хотели сами себе готовить, вот для этого и понадобилась им электрическая плитка. Я, конечно, дал ему с условием, что, если мне срочно она понадобится, то он мне отдаст её без промедлений. Он согласился. Каждый устраивает в армии свой быт, как может и как позволяют ему обстоятельства, и нет ничего в этом зазорного и плохого. Не так много в армии свободы, а здесь хоть немножко, но есть своё личное, которое греет.

После праздника 9 мая «День Победы» нам всем, кто находился на действительной военной службе по Решению Совета Министров СССР, была вручена памятная медаль «Двадцать лет Победы», и все ходили с медалями и со знаком «Гвардия», когда надевали парадную форму. Ведь мы же — Гвардейская часть. Для повседневной формы я сделал себе планку из плексигласа и нацепил её на гимнастерку. Капитан Зуев даже посмотрел внимательно, удивился и не верил, что это я сам сделал.

В середине лета, в хороший солнечный день в части устроили военно-водноспортивный праздник, состязание между подразделениями. За парком справа от Поповой Горки, которую очень любил рисовать Степан Нечай, устроили пляж и купальню для заплыва бойцов.

Предполагалось, что бойцы с автоматами, без сапог в тапочках или босиком должны проплыть туда и обратно на время. Народу было много, приехало всё полковое начальство, а мы, кто не участвовал, просто отдыхали и загорали, играли в волейбол.

DSC01436

Наша купальня, соревнование на полном ходу.

DSC01437

Дворников Н.Г., Романов А.А. и ст. л-т дежурный по части ?.

DSC01438

 

 

 

 

 

 

На водноспортивном празднике. «Сандаль», Розанов, Донде.

DSC01439

 

 

 

 

 

 

Розанов

DSC01440

 

 

 

 

 

Ребята из Грузии — Шалико Кварцхава,?,?, Гамборян.

DSC01441

 

 

 

 

 

 

 

 

Геннадий Должанский.

DSC01442Игра «хозвзвода» в волейбол в парке. С-т Маркин, Рудаков, Ерёмин, ?

 Каждый занимался, чем хотел. На акваторию пруда вывели маленькую амфибию, которая дежурила на всякий случай. Соревнования начались, было шумно и весело. Ребята, которые участвовали в соревнованиях, не все сумели правильно рассчитать свои силы, и некоторые из них стали тонуть под тяжестью автоматов и амуниции, не рассчитали своих возможностей.

Конечно, всех вытащили, но шуму было много, и Романов сильно ругал офицеров подразделений за их недосмотр. Капитан Квита, из кабельного батальона, выступая потом перед строем роты, выговаривал ребятам:

—  Ну что моржи сраные? Отличились! Плывут, ху… дно задевают, ил поднимают!….. – ну и дальше в таком же стиле. Все улыбаются, а это его ещё больше вдохновляет и распаляет на разнос и словотворчество. Капитан Квита был очень интересный мужик. Когда он заходил в подразделение и в зависимости, от того как у него была надета фуражка, все знали, чего от него в данный момент можно ожидать. Если козырёк фуражки смотрел вверх, и была открыта большая часть лба, то всё нормально, он — душка, и с ним можно говорить спокойно. Но если козырёк смотрел вниз, и фуражка была надета почти на глаза, то лучше ему не попадаться и не перечить, можно и наряд схлопотать ни за что. Бывал «под мухой», попивал довольно часто, и, возможно, майора ему получить уже не светит.

DSC01443

П. п-к Педько, к-н Фарбирович, м-р Харламов, ?.

В этом же батальоне служил и капитан Фарбирович Павел Павлович (Паша), интереснейший человек. Живчик, шустрый такой, лез во все дырки, вёл себя как подполковник, у него просматривались такие замашки, по крайней мере, майорские. Хитрый, жуликоватый всегда имел и везде находил свой интерес. Со слов капитана А.С.Квиты при разговоре о национальности, П.П.Фарбирович утверждал, что он по национальности – «русский», но вот бабушка у него – еврейка.  Толик Фёдоров, наш питерский, здоровый, высокий парень, по фигуре немного рыхловатый со светло-рыжеватыми волосами, круглым лицом и нос — картошкой. По жизни очень умный, но мало образованный, всё схватывает, с образной выразительной речью и очень похож на бравого солдата Швейка, и по манере, и по складу ума, и по поведению. Нашёл общий язык с Пашей и тот его использовал для проворачивания своих дел, то что-то притащить и спрятать в ротной каптёрке. И так получилось, что Паша увольнялся в запас, ехал в Москву на постоянное место жительство, и Толик вместе с ребятами помогали ему грузить и перевозить домашние вещи. И вот в этой суматохе пропал у Паши будильник с «малиновым звоном». Паша очень расстроился и даже выступал перед взводом, ребята которого помогали ему с переездом и погрузкой, и слёзно просил вернуть ему часы с «малиновым звоном», и Толя это всё очень живо и весело рассказывал потом. А затем Толя Фёдоров рассказывал, как из каптёрки выкинули все запасы старой масляной краски, которую старательно собирал Фарбирович на протяжении долгого времени, для Паши это была трагедия. Перед увольнением в запас примерно за пол — года Паше присвоили майора, он был безумно рад этому, ходил гордый и весёлый. По — своему, он — яркий человек, и все ребята его помнят.   Помнят, как он им рассказывал про Австрию, где они в конце войны, будучи в Вене, ходили по австрийским девочкам. Кто не был молодым в свое время? Паша был участником ВОВ и имел награды за реальные подвиги на войне.

Как-то Фарбировичу ,«приспичило», ехать в командировку, улаживать свои дела по новому месту жительства (под Москву, в Люберцы) после увольнения в запас, и это попало на воскресный день, штаб не работал. Он так достал Романова, что тот позвонил мне и сказал:

—   Зайди.

Куда зайти, (воскресный день?) но потом сообразил, что зайти надо было к нему домой. Жил он напротив КПП, в отдельном доме с небольшим участком. Я зашёл к нему, постучал в дверь, вышел Романов, рядом на дворе играла его маленькая дочка, девочка лет десяти с тёмными глазками — пуговками, а он был немного навеселе, даёт мне ключи и печатку от своего сейфа и говорит:

—   Пойди, поставь этому Фарбировичу гербовую печать на командировочную.

А Паша Фарбирович уже ждал меня на проходной, и мы вместе с ним прошли в штаб. Вошли в кабинет командира (к тому времени Романов был уже командиром части), я попросил Пашу остаться стоять в дверях кабинета на входе, а сам открыл командирский сейф, там были пистолет и два больших конверта, один с широкой синей полосой, другой с красной. Нашёл гербовую печать, штампанул командировочный лист, и в присутствии Паши закрыл и опечатал командирский сейф, потом вернул всё это Романову. Накануне, он с п. п-ком Ломоносовым (к-ром уч. б-на, очень грамотный офицер, ранее работал в штабе) были на охоте, последний любил это дело.

Летом у нас приступили к строительству нового клуба в правой части территории от спортивной площадки, которая между штабом и КПП, вдоль улицы, которая ведёт к ГДК. Когда стали рыть котлован под клуб, то оказалось, что под тонким слоем земли находится кирпичная кладка, под ней оказались помещения подвалов и ходы сообщений, которые уходили очень далеко, а куда — неизвестно, направление одного из ходов было в сторону штаба. Ветхость ходов и угроза обвалов не позволяла проходить в них далеко, но тем — ни менее, ребята нашли там железный ящик и раскурочили его, а в ящике было полно старых бумажных денег, и эти деньги ещё долго кружил ветер по спортивной площадке. Кроме куч битых камней там были и захоронения. Порой остатки гробов выходили на отвесные стенки котлована, и останки людей, кости конечностей, черепа в большем количестве валялись на дне котлована. Ребята глумились над ними и камнями разбивали черепа на мелкие кусочки. Я отобрал себе наиболее уцелевший череп и затем в посылке отослал его домой. Потом уже много лет спустя он мне очень пригодился, я по нему учился анатомии и рисовал с ним натюрморты. Клуб строили довольно быстро, и уже летом были воздвигнуты стены, перекрытия и была готова крыша, оставалась только отделка. Отделку внутри помещений проводили молодые девушки — штукатурщицы и посмотреть на них, и поболтать с ними приходило много ребят, и располагались они на лужайке между штабом и новым клубом. Но всё это было далеко от девушек и контакта у них не получалось. К осени клуб был готов. Кроме общего большого зала для собраний и проката фильмов там располагалась полковая библиотека, Степан Нечай (художник) переехал из своей каморки в хорошее, просторное помещение на втором этаже клуба. Из окна его комнаты через дорогу была видна мирная, гражданская жизнь Несвижа и его обитателей. В одном из этюдов он нарисовал один из домов, который стоял напротив, и этот этюд потом он подарил мне. Я потом сам (в конце службы) выбирал себе его рисунки и выбрал три этюда. В старом клубе оборудовали спортзал с очень небольшим набором оборудования. И то хорошо!

Помимо того, что я чётко понял и осознал, что армия — это театр (я ещё не знал, что значительно раньше меня В. Шекспир сказал, что – «Жизнь — это театр, а люди в нём актёры») и я ещё одно понял, что в армии (театре) можно делать всё, что хочешь но, не попадайся! А если попался, то винить некого, отвечай за свои проступки.

Я предпринял попытку сделать себе постоянный пропуск в город. У Николая Мороза (инструктора по комсомольской работе политотдела, старшина срочной службы) такой пропуск был, а чем я хуже? Весной я предварительно мягко и ненавязчиво поговорил с начштаба, майором Романовым А.А. о крайней производственной необходимости такого же пропуска для меня и сумел его убедить в этом. На машинке, на ватмане я напечатал на одной стороне (левой), что пропуск выдан гв. ефрейтору Розанову Н.Н. и ниже пропечатал подпись нач-ка штаба и место печати (М.П.). С правой стороны удостоверения напечатал, что пропуск выдан на право выхода в г. Несвиж по маршруту в/ч и почта с 10.00 до 18.00. Пошёл с этой бумагой на подпись к А.А. Романову, и он мне на одной левой стороне и подписал, и там же поставил гербовую печать. Я пришёл к себе и на той же машинке, и на том же листе ватмана напечатал правую сторону с несколько другим содержанием. В ней было сказано, что пропуск выдан на право беспрепятственного выхода в г. Несвиж с 8.00 до 23.00, без указания маршрута следования и других отягощающих меня подробностей. Ножницами, аккуратно отрезал нужные мне правую и левую стороны и наклеил их раздельно на корочки пропуска. Конечно, это была наглость с моей стороны, но почему одному можно, а другому нельзя, оправдывал я себя? И потом, я сделал то, что хотел, без ущемления, чьих бы то ни было интересов. В увольнение я ходил по бумажкам (законным увольнительным, которые получал во взводе). Своим пропуском пользовался только в будние дни и весьма сдержанно.

Время службы в своём однообразии текло незаметно и быстро. Замены Маркину пока нет, и это совсем не плохо, т.к. я получаю по 20 руб., в армии это очень хорошо, даже немного лучше, за февраль я получил 27 руб., но почти ничего не купил на них. По вопросу замены на место моего начальника несколько раз руководство звонило в Москву, но те тянут и не напрягают. Приехала комиссия из Москвы проверять работу штаба: Мамаев, Карапетян, Жуков, Мартынов и другие офицеры всего шесть человек, и они моей работой остались довольны, правда, ничего не проверяли, но главное, дали такое заключение.

Однажды, когда мне надо было идти на почту с бумажками, я как всегда взял пистолет с двумя снаряжёнными обоймами, вышел из КПП и направился на почту. Прошёл немного по тротуару, а на встречу мне идёт группа московских офицеров, из проверяющих, и старший из них, майор подзывает меня к себе. Я молодцевато и бойко, по «Уставу»: по «гвардейски», ему представился, а он спрашивает:

—    Товарищ ефрейтор, у вас есть увольнительная?

Я бойко с достоинством с оттяжкой в ответе и во фразе отвечаю, что увольнительной у меня нет. Он — в замешательстве. А я продолжаю после мягкой паузы:

—   У меня пропуск.

И подаю ему свою липу. Я до сих пор помню выражение его лица. Говорят, что квадратных глаз не бывает. Врут! Бывают! Сам видел! Когда он изучал левую сторону пропуска, всё было нормально, но когда он перевёл глаза на правую сторону, а там «На право беспрепятственного выхода в город», то произошло нечто. У него непроизвольно открылся рот, глаза приняли квадратное выражение, на лице — недоумение и внутренний страх. С таким же выражением он протянул мне обратно пропуск, не закрывая рта….. и ничего не говоря. Чтобы разрядить обстановку и не затягивать данную ситуацию, я попросил разрешения «идти», он молча кивнул мне головой, и я пошёл не оглядываясь.

Совсем недавно произошёл следующий инцидент. В штабе с шести часов вечера намечалось собрание офицеров, а наш взвод пошёл в дежурство по части. Я с Игорем Митрофанским решили сходить в город в кино без увольнительных, он подбил меня на это. Я рассчитывал на свой пропуск. В городском клубе шёл французский фильм «Мадмуазель Тибушь» с Фернанделем, и Митрофанский слёзно уверял меня пойти и посмотреть этот фильм, ему очень нравился Фернандель и этот фильм. Я заранее сходил в клуб и взял билеты. Во время фильма я сидел как на иголках. Было очень тревожно на душе, и я даже порывался уйти в часть до окончания фильма, но заставил себя досидеть до конца. Мы боялись только опоздать на ужин, но успели как раз во время, никто не заметил нашего отсутствия. Перед тем, как идти в столовую, я забежал к себе в штаб, чтобы там снять шинель, а там на меня накинулся к-н Бодров, и сообщил, что он меня ищет уже полтора часа, чтобы сдать тетрадь. После ужина я зашёл к себе в кабинет, в это время позвонил Березнев (он был помдежем) и попросил подойти к нему на КПП, предварительно задав мне по телефону несколько вопросов:

—          Где я был перед ужином с Митрофанским?

Я не очень долго молчал, не зная, что ответить, потом, немного рассудив, не выдержал и сказал тихо и с достоинством:

—    В кино.

На расстоянии я чувствовал, что этот прямой ответ его ошарашил. Он никак не ожидал такого. Немного спустя, после длительной паузы, ещё вопрос.

—          Кто вас отпускал?

—          Сами…….

—          ????!!! А ну, зайди ко мне.

Я спокойно, с достоинством вошёл в дежурку и доложил, как положено, по уставу. Он стал наседать на меня своими вопросами, но, я то знаю, что такими ответами не отделаться, и сам стал задавать ему вопросы, сбивая его с толку. Он такого резкого поворота не ожидал. Я перешёл в настоящее наступление хоть и чувствовал себя виновным, но продолжал гнуть свою линию. Напирал всё больше и больше, видел, как меняется его лицо, от былой решительности не осталось и следа, он теперь только шумел, остались только эмоции, смысл его претензий был им уже утерян. Мне честно было его просто жалко. Он выглядел морально раздавленным и униженным.

—    Иди! Потом будем с тобой разбираться!

Я ушёл к себе в кабинет, ждать расправы. Пришёл зам. н-ка штаба п. п/к Миша Мангутов и стал мне выговаривать, что мол мы с Митрофанским обманули их надежды, что нас, оказывается, искали, т.к. командир Серый решил ознакомить офицерский состав с одним приказом, который пришёл накануне из округа, и дал приказание дежурному по части найти меня. Искали и не нашли, заодно искали Митрофанского, и он оказывается тоже пропал. Командир якобы хотел объявить «тревогу» по части, но они замотались на своём офицерском собрании. Всё это мне рассказал Мангутов, но так — как в эту историю был замешан Игорь Митрофанский, его подчиненный и любимчик, то он более снисходительно отнёсся ко мне и ограничился простым «строгим» внушением. Спросил, кто давал нам увольнительные? Я ответил ему, что у меня — пропуск, он не обратил на это особого внимания, и запал негодования у него уже почти прошёл, и действовал он уже как бы по инерции. Пришёл Дворников (н-к полит. отдела, уже п. п-к) и стал с великим для себя удовольствием топтать меня. Говорить, что мы принесли «ЧП» во взвод, что мы ушли в самоволку и многое, многое другое, только что не обвинять в предательстве Родины. Что своим проступком мы заслуживаем «дизбата», на крайний случай гауптвахты. Он ко мне очень стал неравнодушен, после того, как я написал своё письмо в ЦК КПСС Ильичёву. Он всячески искал случая «нагадить» мне, то отчитает меня не за что перед строем, или на собрании актива части, пытается публично унизить, но ребята меня уважали и хорошо знали, и его реплики тонули в глубоком молчании, без поддержки, на которую он рассчитывал. Мне жалко его было в эти моменты, он из кожи лез, да ничего у него не получалось. Обставил меня стукачами, они меня провоцировали, но я вёл правильный образ жизни: — совсем не курил, не пил, в самоволки не ходил, разговоры «всяческие провокационные» с ублюдками не поддерживал, даже не ругался матом, мне этого не нужно было совсем, хватало словарного запаса, чтобы крепко и жёстко ответить. А здесь он решил меня растоптать, и был уверен, что на этот раз у него всё получится. Он тоже спросил про увольнительную, но я ответил, что у меня — пропуск, и «увольнительная» мне не нужна. Он ещё долго мямлил в нерешительности, а я всё слушал его шамканье и старался меньше говорить, и не провоцировать продолжение разговора с ним. В конце концов, он ушёл в нерешительности.

Я сидел в своём кабинете и ждал ещё сюрпризов. Позвонил Романов А.А. (н-к штаба).

—  Зайди!

И я пошёл на свою «Голгофу». Зашёл в кабинет. Внимательный, суровый взгляд в мою сторону.

—   Ну, что там за пропуск у тебя? Покажи!

Ну, всё, подумал я, пропал, но сохранил внешнее спокойствие и уверенность (театр). Сейчас я принял роль стороннего зрителя, и как — бы со стороны наблюдал, чем всё это закончиться.

Уверенно вытащил свой пропуск из нагрудного кармана гимнастерки и подал ему. Он развернул его, внимательно посмотрел на левую сторону и на лице небольшое недоумение и как бы растерянность. Печать гербовая настоящая, подпись его!? Нет никаких возражений, всё подлинно. Перевёл глаза на правую сторону пропуска, и на его лице отразилось недоумение и вопрос.

—    Почему с 8.00?

—   Анатолий Андреевич, когда надо срочно отправлять документы, то их надо отнести до того, когда экспедитор запечатает мешок и закроет реестровую ведомость, и это надо делать рано, т.к. почта уходит в девять часов (Когда уходит экспедиторская почта, я конечно, не знал, а он и тем более не знал, и более того, как раз в то время я отправлял по срочности его личное дело в кадры, в Москву на присвоение очередного звания (подполковник)).

—   А почему до 22.00.?

— Так, для того, чтобы принести утром почту, необходимо заранее предупредить экспедитора, что бы завтра утром он мешок не запечатывал и ведомость не закрывал и подождал моего прихода. Для это, необходимо сходить к нему домой, накануне вечером, и сказать ему об этом.

Он ещё немного подумал и сказал, в его манере вести разговор.

—    Пошёл! И смотри у меня!

Вернул мне мой пропуск, и я с радостным чувством полетел к себе. Понял, что ничего мне и Игорю не будет, пожурят, и на этом всё кончится. Но после этого случая эту «Мадмуазель….» с Фернанделем я терпеть не могу. В принципе, ну и что случилось то? То, что взрослые мужики соскучились и сходили в кино, немного расслабиться!! Детство ещё не вышло.

Прошло уже много времени после того, как  описанные выше факты произошли со мной.

Я выбрал себе начальника — сверхсрочника старшину Фалюка Леонида с хорошим подчерком, исполнительного и спокойного человека. За этот промежуток началась сдача должности и дел, и передача происходила очень тяжело. В период передачи дел происходили учения «Размах — 65». Я первый раз должен был выехать на учения со штабом и своим «тревожным» ящиком. Учения проходили около 10 дней в середине сентября. Наша точка, где стоял штаб, была около Новой Мыши под Барановичами.

Накануне этих событий я подошёл к Романову и сказал, что секретная часть по

«Положению…» должна ехать в отдельной, специально оборудованной машине с круглосуточной охраной. Никакого «наставления» и специального «положения» по этому поводу я не знал, я фантазировал и пытался обеспечить себе максимальный комфорт на учениях, я просто блефовал. Никто никаких «Наставлений…» в такой суматошный период смотреть не будет. Я рассчитал всё правильно. Романов посуетился и известил, что у меня будет отдельный фургон, который он отобрал у начальника по тех части п. п-ка Бондаренко. (Он мне потом всё это припомнил. Нашёл повод объявить мне тринадцать суток, свой максимум, за свои собственные ошибки (сам просрочил с ответом на письмо)). Эти сутки я не сидел, как и другие. Бондаренко был малообразованным и ограниченным человеком с очень большими амбициями и абсолютной нетерпимостью к критике в свой адрес. Он заменил п. п-ка Мялковского, который уехал на службу в Венгрию. Очень толковый, умный и добрый человек, ребята его уважали (по слухам — в своё время был в личной охране у Рашидова члена ЦК КПСС?).

 

Команда из учебного батальона погрузила мой опечатанный оружейный ящик с топографическими картами района учений и другими канцелярскими причиндалами в фургон. Учения начались. Со мной в фургоне ехали Игорь Митрофанский и Борис Рудаков (писарь штаба и писарь строевой части). В начале, мы всем составом полка

DSC01444

DSC01445

 

 

 

 

 

 

 

В месте сбора, к-н Баранов.                                                                           Борис Рудаков, писарь строевой части.

остановились на месте нашего временного сосредоточения, в лесу между Городеей и Несвижем. Затем часть  полка, кто не принимал участия в учениях, вернулась обратно, а другая, большая  половина, выехала на учения длинной колонной на основную шоссейную дорогу Минск-Брест.

По краям дорог, по которым мы ехали, встречались небольшие деревеньки с разорёнными, почти пустыми неухоженными и разбитыми дворами, по которым бродили редкие куры. Дома и постройки были ветхие и кое-где их стены подпирали столбы, чтобы они совсем не завалились на бок. Разруха и бедность народа была очевидной. Встречались и хорошие усадьбы с крепкими домами и обустроенными садами, но это было реже, и в памяти остались именно те, которые в этой жизни еле держались.

 DSC01446Хутор на обочине.

 

В нашей машине в кабине с водителем ехал п. п-к Педько, офицер штаба, службист, без своего лица, всегда смотревший в глаза начальству с выражением величайшей и бессомненной преданности, но человек мягкий и хороший. Как офицер слабый, не грамотный, даже не умеет ориентироваться по карте на местности. В результате, мы почти заблудились, спас местный житель, показавший правильную дорогу, а так бы с ним заехали бы куда-нибудь.

DSC01447

Рудаков и Митрофанский резвятся в фургоне во время движения на марше.

Мы втроём (Митрофанский, Рудаков и я) ехали внутри фургона весело, баловались как дети. Расположились на месте. Мы поставили свою машину недалеко от командирской в пределах скрытой видимости. Скрыли машину от посторонних глаз в молодом соснячке.

DSC01448

На учениях. Наш фургон.                     Митрофанскуий и Рудаков.

И от начальства недалеко и к столовой близко. Рядом, в низинке, протекала небольшая извилистая мелкая речушка с чистой водой и илистым дном. Берега местами поросли мелкими камышами и кустами ив. Места прекрасные, красивые и тихие. Пришёл лесник проверять своё хозяйство, но потом мирно ушёл. Мы ничего не рубили и не пачкали. В лесу определили отхожие места, заранее выкопав в песке ямы, и места для сбора отходов. Всё было чинно и благородно.

Нам делать было нечего, и мы с нашим водителем машины, вологодским парнем, соорудили раколовку и хотели поймать раков из этой речушки. Романов засомневался, что мы наловим здесь раков, а мы в шутку сказали, что если мы наловим, то пиво за ним. Много было приготовлений, но в результате всё было пусто. Ничего мы, конечно, не поймали, но время провели хорошо, свободно и весело.

DSC01449

  Попытка поймать раков. Изготовление раколовки

 

 

Понравилась статья, напишите комментарий и расскажите друзьям

Friend me: